Зачем в мире много языков и для чего награждать поэтов

Зачем их много | Словесные молекулы

После того как почтительно заметили и шумно обсудили нобелевские премии и по физике, и по химии, и даже отдельную премию по бабским делам, мне стало обидно за лауреата по литературе – шведского поэта Томаса Транстрёмера. Он один остался без колонки на Слоне, про него ничего не написали, а сказали разочарованно: шведский поэт какой-то, хотя бы Пелевину дали, а так – пропали деньги и слава, пропала премия.

Я не читаю по-шведски (хотя лично знаю целых пятерых русских, которые таки да) и я решил защитить поэзию вообще. У меня гораздо больше уверенности, что шведского поэта Транстрёмера вспомнят через тысячу лет, чем серьезных дяденек в пиджаках, чьи миллиарды мы обсуждаем здесь с ложным чувством причастности к важному делу. В конце концов, кого из капиталистов тысячелетней давности, допустим Римской империи, мы cходу вспомним по имени? Только банкира Мецената – за то, что спонсировал Горация с Вергилием.

ЗАЧЕМ ИХ МНОГО

Если есть какой-то смысл в нашем вавилонском столпотворении, в том что человечество разделено на разные языки, то он – в поэзии. То есть он, конечно, и в экономике с историей  (мир, не разделенный конкуренцией наций, развивался бы иначе), но в поэзии преимущественно.

Поэзия выявляет между словами связи, которые прячутся в языке. Эти связи –  кратчайшие тропинки между словами, а значит, и между смыслами. Дорожки, по которым ходит мысль целых народов – носителей того или другого языка.

Русским язык подсказывает, что «любовь» оказывает прямое физиологическое действие на организм, то есть на «кровь», и, одновременно, напоминает о круговороте чувства в природе: думал, оно не повторится вновь, а вот, поди ж ты – вновь повторяется. И откуда из-за левого плеча с грядки выглядывает осушающая слезы влюбленного ироничная морковь.

Для носителей английского языка предмет любви (love) – непременно голубка (dove) и не дряхлая моя, а в расцвете сил. Само же чувство – превыше (above) и того, и сего, да можно сказать – всего на свете.  Оно заставляет человека бесцельно бродить (rove), а в старину еще бросить перчатку (glove) сопернику или – до самого недавнего времени – подать упавшую перчатку (кружевную надушенную glove) даме. И в кольцах узкая рука.

Для француза в любви (amour) клянутся исключительно навечно (toujours), а потом уходят и возвращаются: «Bonjour. Здравствуй, это я». В общем, то же «вновь», только в профиль. У итальянца есть подходящая случаю пара amore-cuore, у немца – Herz-Schmerz (сердце-боль, не только для стенокардии), у поляка любовь, miłość (мивощчь) – это планы на будущее przyszłość (пшишвощчь) и сомнения в нем, себе и чувстве wątpliwość (вонтпливощчь). И для украинца любовь, «кохання», это прежде всего – проблема, вопрос, «пытання». Любит не любит, плюнет поцелует, к сердцу прижмет к черту пошлет. А бiс ее знает.

СЛОВЕСНЫЕ МОЛЕКУЛЫ

В разных языках у слов с одним и тем же значением разная валентность: в том языке слово притягивает одни слова, а в сём – другие, а те подхватывают свои,  и так далее. Каждый язык – пазл из слов, у которых в языках выступы и вырезы разной формы, и поэтому они цепляются с одними словами там, с другими – сям, и конечные картинки – картины мира, ментальности – тоже выходят разными.

Смысл (не причина, а, так сказать, цель – по Аристотелю – телеология) существования разных языков в том, что они позволяют образовывать разные связи между понятиями. Смысл существования поэзии в том, что она в каждом языке эти связи находит, а иногда создает. Был бы на земле один язык, не было бы многообразия языковых молекул и всего наличествующего разнообразия мысли. 

Я объясняю эти свойства поэзии и языков на примере рифмы, потому что это самый простой способ его объяснить даже тем, кто поэзию не читает.

Для многих  стихи – это то, что в рифму. Хотя Транстрёмер в рифму почти не писал. На самом деле стихи – это то, что в ритм. И то, чтов созвучие, которое не обязательно в конце строки, а может быть в начале и в середине, но все равно устанавливает эти самые связи, строит эти молекулы.

Как-то в Крыму после первого курса прочел случайно у Леси Украинки:

Білі як місяць білі стіни в місті
И с тех пор для меня снят вопрос о самостоятельности и нужности украинского языка. Город (мiсто) и месяц звуком связаны здесь, а в русском нет. Белый южный город теплой южной ночью под ярким месяцем. Луна спокойно с высоты над Белой Церковью сияет. Это Пушкин, а тут сам язык.

И, конечно – ритм. У разных слов в языках разная ритмическая сочетаемость: разные слова в разных языках составляют правильные стопы и стихотворные размеры. Многие фразы, которые нам запоминаются и воспринимаются как сильные, сильны потому, что они или их части обладают правильным ритмическим рисунком. «В чем сила, брат» – двухстопный ямб, «народ и партия едины» – четырехстопный.

Популярные стихотворные строчки часто несут для подсознания привычные смыслы, академик Гаспаров называл их семантическими ореолами метра, но можно назвать еще как-нибудь. Просто стихи промывают такие привычные смысловые русла, которые подхватывают и несут тех, кто пишет и просто высказывается позже.

Сергей Михалков – неважный поэт (впрочем, и не претендовал), но грамотный изготовитель стихов, понимал, когда сочинял гимн СССР, что он будет принят народом,  ибо потечет по узнаваемому руслу:

Союз нерушимый республик свободных
Я из лесу вышел, был сильный мороз ....

Сейчас может показаться, что проза была всегда, а поэзию придумали досужие умники. На самом деле ровно наоборот: человечество не помнит себя без поэзии, а проза родилась на наших глазах. Ничто так не радует человека, как красиво подобранные слова, уложенные в правильный ритм. Возможно, человек чувствует, что это высшее сочетание биологического и рационального, природы и смысла. В поэзии есть повторяющийся ритм, который мы постоянно встречаем в себе и вокруг: в пульсе матери до рождения, в биении собственного сердца, в смене темноты и света. Когда в ритм упаковывают слова, получается максимально плотная подгонка сознательного и бессознательного, природного и социального, рационального с иррациональным и т.д.

В шведском языке и только в нем существует хореическая рифма kärlek (шэрлек, любовь) и väderlek (ведерлек, погода) и smälek (позор). Шведский язык нужен уже потому, что срифмовать любовь с погодой и позором можно только в нем. И поэтому нужен шведский поэт, который умеет хорошо это делать. А у Транстрёмера, кажется, получается.

«Гоголь» (Томас Транстрёмер , перевод Ильи Кутика)

Шуба холодная, негустая, как голодная волчья стая.
В лице – белизна. Листая
свои страницы, он слышит из чащ протяжный
вой ошибок, фантомный смешок потери.
И сердце лопается, как бумажный
обруч, когда в него прыгают эти звери.

Закат по стране продвигается, как лиса,
задевая хвостом траву и не бередя лица.
Небо гремит копытами, тень от брички,
бросая на желтые окна (возьмем в кавычки)
имения моего отца...

А он изнурен постом и стадным смехом. Но смех
расплылся над кромкой лесной. Трухлявы
столпы человечества. Как лоснится
Млечный путь душ, как белый сверкает мех!
Так взойди в свою огненную колесницу
и вон из этой державы!

А у нас все «валить, валить».

Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети: ВКонтакте или Facebook.