Новости Календарь

Франциск. Новый папа, новые времена для церкви

© Allesandro Bianchi / Reuters

В главной католической святыне Аргентины, соборе Нуэстра-Сеньора в Лухане под Буэнос-Айресом, меня больше всего удивили бездомные собаки, спокойно спавшие возле колонн под готическими нефами базилики, прямо во время мессы. Их никто не гонял – ни священник, ни служки, ни прихожане. Такого я не видел ни в Северной Америке, ни в Западной Европе с их сентиментальным культом домашних питомцев и шумными экологическими лобби. А тут гораздо более бедная, гораздо менее сознательная страна – никакой «зеленой» партии в парламенте, у людей-то сплошь и рядом нет еды и крыши над головой, церковь консервативнее европейской, а вот поди ж ты – собаки в кафедральном храме. А вы говорите, почему Франциск.

В Аргентине я понял, что церковные нововведения или просто невнимание к каким-то старым запретам может идти не от давления извне – потому что так модно, так теперь принято, иначе про нас плохо подумают, – а изнутри, от любви и смирения. Собственно как это и должно быть в церкви. И такие новшества, порой самые радикальные, могут вполне сочетаться с консерватизмом.

Наш Франциск

Новое имя папы – Франциск – очень симпатично мне, и, должно быть, симпатично всем, кто хоть как-то застал то время, когда русская церковь ассоциировалась не с казаками, архимандритами на джипах и православными пикетчицами, держащими плакаты со словами, которые не всякий светский человек произнесет даже с глазу на глаз, а с Александром Менем, Сергеем Аверинцевым и Оливье Клеманом. Франциск Ассизский, в честь которого назвал себя новый папа, для русского интеллигентного православного человека, заставшего эти времена, – совершенно как родной. Это ведь и любимое эссе Честертона о Франциске в переводе прекрасной Наталии Трауберг, и разговор с волком и птицами из «Цветочков», и его же «Песнопение о Солнце» в переводе Аверинцева.

Хвала тебе, Господи, за все твои творения,
Особливо же за достославного брата нашего Солнце...

Это был такой идеальный, такой очень нужный нам всем святой, который свидетельствовал о том, что хотели услышать прихожане тогдашней церкви, еще не окаменевшей в гордости за собственное православие: что вот и у них там тоже есть свои несомненные святые (потому что как же можно сомневаться в святости Франциска), а значит, мы с ними не так уж разделены. Нашего слушался медведь, а их – волк и птицы, как когда-то, во времена до разделения церкви, львы слушались наших общих святых, на западе – Иеронима, переводчика Библии на латынь, на востоке – отшельников вроде Герасима Иорданского. И, значит, мы можем любить друг друга, а не выкатывать друг другу старые конфессиональные счета.

Все, кто застал русскую церковь в эту ее пору, наверное, полюбили вчера нового папу за одно это его дорогое сердцу имя. А те, кто не застал, вряд ли поймут, за что его так вот, с первого вечера, полюбить. Может, и правда, не за что. Мы пока не знаем. Имена обманчивы. Но ведь действительно – сам выбор такого имени внушает симпатию.

Ратцингер взял себе имя Бенедикта, которое до него носили пятнадцать пап, основателя западного общежительного монашества и автора монашеского устава. Это имя подчеркивало преемственность, традицию и дисциплину. Кардинал Бергольо выбрал имя, какого не носил до него ни один папа. Зато это имя святого Франциска, который в XIII веке (один из периодов расцвета Европы) проповедовал добровольную бедность церкви, простоту, был инициатором движения снизу, не без труда получившего одобрение церковного начальства, называл всех братьями и сестрами, даже птиц, и считал, что монахам надо не запираться в монастырях, а жить в миру, в городах и деревнях, рядом с обычными людьми. Не как все, но рядом со всеми, не превозносясь и не гордясь своим отличием.

До конклава мы задавались вопросом, как может церковь ответить на, как нынче говорят, вызовы времени. Если имя нового папы – в некотором смысле его программа, то отчасти ясно, как он собирается на них ответить. Ничего толком не зная о делах аргентинской церкви, я где-то краем уха давно слышал, что архиепископ Буэнос-Айреса ездит на работу и по делам на городском автобусе. Ну вот, оказывается, кто ездил-то. И кто жил в маленькой квартирке. То, что такое францисканское поведение нашло поддержку у кардиналов, тоже хороший знак. Наши-то кардиналы отстаивают право епископа на достойную резиденцию и хороший автомобиль.

Городская церковь

Другая вещь удивила меня в первой речи нового папы. Речь была совсем короткой, но в ней он несколько раз назвал себя епископом города Рима: «Я епископ этого прекрасного города. <…> Хочу прежде всего помолиться за моего предшественника, епископа вашего города». И ни разу не назвал себя главой церкви, преемником Петра и так далее. Это многократное смиренное подчеркивание скромной роли городского епископа, главы поместной церкви, разумеется, – не отказ от всемирного служения, но это отказ от упрощенного понимания роли папы как всемирного начальства.

Понимать ее так действительно все труднее. Современный мир – гораздо более многоголосый, и это мир, в котором даже в церкви мало кто готов строиться по чьему-то приказу. Новый папа дает понять, что он это знает. Формально полномочия римского первосвященника гораздо более широкие и неоспоримые, чем, например, у российского патриарха, на деле давно гораздо меньше. Папа уже не может просто запретить то, что ему не нравится, или указом насадить то, что ему по душе. Папства и папизма, за которые мы по привычке ругаем католиков, у нас самих давно гораздо больше. Во всяком случае, с трудом представляю себе патриарха, который напоминает, что он прежде всего епископ прекрасного города Москвы, а в остальном надо советоваться с другими поместными церквями.

Либерал или консерватор?

Про отставку Бенедикта я слышал много разных глупостей и написал про них в «Русской жизни». Одна из глупостей касалась нацистского прошлого Бенедикта XVI: он отрекся потому, что появились его фотографии в форме гитлерюгенда. Думать так – это переносить на церковь какие-то очень интеллигентские, даже дворянские механизмы чести и стыда. Честь и стыд никому не мешают, но в церкви выше их – прощение. Считать, что мальчик, носивший форму гитлерюгенда, не может стать епископом, – все равно что говорить, что блудница не может стать святой, отрицать спасение распятого одесную разбойника и притчу о работниках последнего часа, то есть все, ради чего существует церковь. «Среди ваших грехов нет ни одного, которого бы не сделали святые», – говорит один из героев романа Грэма Грина. И пионер, и комсомолец могут стать первосвященниками, в этом смысл церкви – главное, чтобы они, став епископами, не оставались комсомольцами.

Это к тому, что сейчас начнут раскапывать прошлое папы Франциска на предмет того, можно ли с таким прошлым стать приличным папой или нельзя. И более или менее известно, что найдут. У епископа Бергольо были неплохие, скажем так, нормальные отношения с аргентинской военной хунтой, которая правила страной в 1970-е – начале 1980-х и ответственна за тысячи смертей. Когда в Аргентине стали сажать причастных к преступлениям хунты, кардинала Бергольо даже вызывали в суд. Выслушали и отпустили. Но вряд ли это спасет его от обвинений в прогрессивной прессе.

С президентской четой Киршнеров, умеренных, по меркам Латинской Америки, левых популистов, которые правят Аргентиной в последние десять лет (об их политике можно прочитать на Slon тут и тут), у него тоже не лучшие отношения. Он осудил подписанный Кристиной Киршнер закон о легализации однополых браков, а Кристина назвала это мракобесием и средневековьем. Впрочем, будучи противником гей-браков, он никогда не переносил своего отрицательного отношения с институции на людей. Наоборот, ездил в хоспис к умирающим от СПИДа и целовал им ноги. Ездил на автобусе, разумеется.

Впрочем, в латиноамериканской системе координат, да и в какой угодно, епископ Бергольо – консерватор вполне умеренный. Поскольку он из Латинской Америки, начнут исследовать его отношение к леволиберальной, почти марксисткой в своих крайних формах, теологии освобождения. Ответ известен. Епископ Бергольо ее не разделяет. Но, однако же, никогда не был гонителем или запретителем тех священников или епископов в своей епархии, которые ее придерживались.

«Сначала накормите и вылечите, а потом проповедуйте спасение», — звучит действительно скорее социалистически, чем евангельски. Сразу возникает вопрос: а после какого уровня ВВП на душу населения можно спастись. Новый папа не одобряет напрямую постулатов теологии освобождения, но он из церкви, где она родилась, и не мог не включить в повестку дня поднятые ею вопросы об устранении бедности, правах на образование и медицину как своего рода предпосылках для спасения. Более того, положение епископа в мегаполисе страны третьего мира с такой долей бедного населения, какой давно не знает ни один город Европы, не могло не сделать его чувствительным к вопросам социальной справедливости. В этом смысле новый папа – классический пастырь развивающегося мира: консервативный в семейных вопросах, радикальный в социальных, щепетильный в вопросах церковного имиджа: никакого лишнего богатства.

Новые времена

Все говорят о том, что церковь теперь живет в какие-то особые времена, во времена кризиса. Но так или иначе все времена, и в том числе все времена церкви, – особенные. Просто надо понять, чем отличны нынешние.

Я позволю себе сослаться на мысль Сергея Аверинцева, тем более что мне посчастливилось не только читать ее, но и в качестве ученика слышать вживую. С позднеантичных времен все задачи церкви ставились и решались, все кризисы церкви происходили внутри христианского мира, в котором все, от государя до последнего крестьянина, были христиане, плохие или хорошие, но христиане. Даже Реформация, даже высмеивание церкви просветителями XVIII века, классический атеизм XIX и первой половины XX века существовали внутри него. Понятия Европы, Запада были тождественны христианскому миру.

Теперь этого христианского мира, где христианство воспринималось как само собой разумеющаяся данность, больше нет. Нет настолько, что даже современный атеизм не отрицает Бога и церковь, как прежде. Он их просто игнорирует. Они для него не важны. Современный атеист в принципе готов верить во что-то такое, пожалуй, даже в Бога. И, наоборот, современный верующий сплошь и рядом верит не в Бога и не в Христа, а во что-то такое: возрождение нации, семейные ценности, святыни, пасхальный огонь.

У церкви больше нет той почвы под ногами, к которой она привыкла. Нет больше христианских народов, христианских государств, христианских правителей. Любая попытка сейчас изображать все это – недобросовестная имитация. Нынешняя задача церкви – научиться, по выражению Аверинцева, «жить без христианского мира, без внешней защиты, в мире, где для нее ничего не разумеется само собой». Многим кажется, что это конец. В действительности – это начало. В некотором смысле это более естественная для церкви, во всяком случае, более евангельская ситуация. У апостолов, у христиан первых веков тоже не было христианского мира, они его создавали буквально из ничего.

Когда у тебя снова нет ничего и надо начинать почти что заново, само противопоставление консерватизма и либерализма в церкви в значительной степени теряет смысл. Все хорошо, если это серьезно, и все плохо, если поверхностно. Поверхностный либерализм угождает общественному мнению, духу времени. Но и консерватизм точно так же может быть попыткой понравиться «народу». Поверхностный консерватизм просто санкционирует ненависть ко всему чужому или новому, что совершенно удивительно для религии, главный текст которой называется Новый Завет. И оба совершенно одинаково подгоняют церковь под то, что существует вне ее, ставят ее в подчиненное внецерковным вещам положение.

Когда нет старого христианского мира, нет запретных вопросов, но нет и готовых ответов на вопросы. Одно дело, когда церковь обсуждает возможность рукоположения женщины или гея под давлением феминисток, левой прессы, потому что «время пришло». И совсем другое, если она делает это потому, что открыла в себе новый источник любви и смирения. То, что видится прогибом под обстоятельства, может ведь оказаться раскрытием внутренних резервов. Вот как (да простят мне это сравнение) оказывается, что собачки могут мирно спать в главной базилике страны под Буэнос-Айресом. И наоборот, то, что кажется стойкостью, может быть чистейшим конформизмом.

Когда не на что опираться, единственной опорой церкви становится серьезное отношение к себе. Ведь с церковью все обстоит точно так же, как с образованием. Понятно, что хоть чего-то стоящие молодые люди пойдут не туда, куда их заманивают, бесконечно облегчая программу, но и не туда, где все сводится к зубрежке и заучиванию наизусть готовых ответов.

Возможно, для папы этих новых времен христианства без христианского мира подошло бы имя одного из самых ранних христианских святых, но и имя, и, главное, способ существования святого Франциска тоже подходит к ним как нельзя лучше.  

Предыдущий материал

Блог очевидца. Выборы папы, начало

Следующий материал

Блог аргентинки. Что знают о новом папе в его родном Буэнос-Айресе