Как происходят бархатные революции
Восточному Берлину в отличие от Праги, Варшавы, Будапешта и даже Таллинна с Ригой, трудно было однозначно найти себя в противостоянии с Москвой и в идентификации с Европой
Скопируйте код в ваш блог. Форма будет выглядеть вот так:
 Вопрос о том, является ли движение к демократии «частным делом» отдельной страны, или некой общей модернизационной закономерностью оказался у нас за последнее время в числе наиболее популярных. Одни считают, что каждая демократия, так сказать, суверенна. И если даже она вообще на демократию не похожа, мы должны все же счесть ее таковой, поскольку по-иному в наших специфических условиях вообще ничего не построишь. Другие же полагают, что на определенном этапе развития общества мы неизбежно приходим к демократии без всяких странных прилагательных. А суверенная ли она, сувенирная или еще какая – это все от лукавого.
Бархатные революции, которые 20 лет назад прокатились по Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ), дают нам возможность взглянуть на соотношение общих и особенных черт в процессе становления демократии. Практически все страны в этом регионе революционизировались, никто не захотел оставить у себя коммунистическую модель и строить что-либо вроде социализма с человеческим лицом. Однако характер движения всюду оказался различным. И различие это определялось тем, что у политологов принято называть зависимостью от исторического пути. Проще говоря, каждый двигался к демократии в той колее, которую раскатал еще при тоталитаризме.
Самой бархатной оказалась, наверное, революция в Словении. Там, собственно говоря, бархат был, а революции вообще не было. Дело в том, что для большинства стран ЦВЕ старшим тоталитарным братом, от власти которого хотелось освободиться, являлся Советский Союз. И освобождение это становилось одновременно освобождением от марионеток, навязанных Москвой. Европейцы хорошо помнили, как делили регион по Молотову-Риббентропу, как под давлением Сталина проводились выборы в конце 40-х гг., как вождей привозили на «танковой броне» в 1956 и 1968 гг.
У маленькой южнославянской республики Словении был свой старший брат – Сербия. На протяжении многих лет перед 1989 г. Любляна стремилась к большему использованию рыночных отношений, тогда как из Белграда приходили всяческие контрреформы. Словенцев это изрядным образом достало. Центром сопротивления давлению Сербии стало свое, словенское коммунистическое руководство. Сопротивлялось оно, естественно, в рамках дозволенного, но, поскольку рамки эти постепенно расширялись, Словения, в конечном счете, смогла выйти из состава Югославии и сформировать демократическую систему под руководством примерно тех же лиц, которые руководили и раньше.
Помню, как в начале 90-х гг. я публиковал в одной из питерских газет статью в поддержку Любо Сырца – либерального кандидата на пост президента Словении. Один мой старый друг и блестящий знаток Югославии сказал, что мнение российской общественности может повлиять на выбор братьев-славян. Но все оказалось тщетно. Словенцы избрали коммуниста Милана Кучана. Именно он, а не эмигрант, диссидент Сырц, олицетворял в глазах народа борьбу с Сербией.
Второй в нашем условном «рейтинге бархатности» должна, наверное, стоять Венгрия. Ее исторический путь существенно отличался от пути Словении. Коммунисты потеряли власть в Венгрии, как только там провели свободные выборы. Однако никакого противостояния революционного типа не было, и в этом Будапешт оказался похож на Любляну.
Специфика венгерского пути определялась тем курсом, который проводил Янош Кадар, являвшийся лидером страны, начиная с трагического 1956 г. и вплоть до второй половины 80-х гг. С 1968 г. он осуществлял прогрессивные экономические преобразования, которые хоть и не сделали из Венгрии рыночной демократии, однако сформировали поколение правителей-технократов, расставшихся даже с остатками коммунистических идей задолго до 1989 г. Шутники тогда поговаривали: Гомулка – варшавский лидер 60-х гг. – должен был доказывать своему народу, что он не только коммунист, но еще и поляк, а Кадар временами оказывался вынужден напоминать обществу, что он не просто венгр, но все же в какой-то мере еще коммунист.
Рожденные Кадаром технократы были людьми европейского менталитета и прекрасно понимали преимущества демократии. Как только Михаил Горбачев отпустил вожжи и разрешил венграм жить самостоятельно, технократы – наследники Кадара – пошли на переговоры с быстро формировавшейся оппозицией, а затем сдали власть народу.
Народ, со своей стороны, тоже не был настроен на агрессивность. Десятилетия кадаровских реформ приучили общество к компромиссам, к разумному выбору пути развития, к приоритету материального благосостояния над эксплуатацией всякого рода «великих идей».
Об этом, в частности, свидетельствует любопытная история, приключившаяся в ходе выборов с венгерскими либералами. Поскольку среди них было немало евреев, националисты стали использовать в политической борьбе антисемитизм, который в течение всего ХХ века неплохо приживался на венгерской почве. Однако на этот раз ксенофобия не сработала. Как отмечали местные аналитики, избиратель, по-видимому, рассуждал примерно так: «Вы говорите, что наши евреи работают в интересах всемирного еврейского капитала? Так это же хорошо. Пусть приводят всемирный капитал, он создаст нам рабочие места».
Только двадцатилетний опыт кадаровских преобразований мог сформировать понимание того значения, которое имеют капитал и рабочие места. Даже в Польше, сильно не любившей московский диктат, не могло бы в конце 80-х гг. сформироваться такого прагматического отношения. А уж о самой Москве в данном смысле даже говорить не приходится.
Польша в «рейтинге бархатности» революций находится, наверное, на третьем месте, однако эта оценка весьма условна. Если взглянуть лишь на события 1989 г., то все выглядит почти как в Венгрии: круглый стол – переговоры – договоренность о проведении выборов – переход власти к оппозиции – всеобщее ликование. Однако предшествовали событиям 1989 г. отнюдь не бархатные десятилетия. В отличие от венгров, занимавшихся под руководством Кадара мирным созидательным трудом на благо собственного кармана, поляки не вписались в реформы ни при Владиславе Гомулке, ни при сменившем его Эдварде Гереке.
Система мешала наполнению не только кармана, но иногда даже рта. Рабочие начинали бастовать, интеллигенция их поддерживала, власть прибегала к репрессиям. В 80-х гг. генерал Войцех Ярузельский ввел военное положение, интернировав лидеров оппозиционного профсоюза «Солидарность». И лишь после того, как выявилась неспособность коммунистических правительств осуществить по-настоящему серьезные реформы, в отношениях народа и власти настал, наконец, бархатный период.
Возможно, специфика польского пути определяется лишь запозданием с осуществлением реформ. Но нельзя исключить и серьезных ментальных расхождений с Венгрией. Помню, как несколько лет назад во времена правления братьев-близнецов Качинских, друг поляк жаловался мне: вот Венгрия – страна как страна, демократия, нормальный выбор народа, нас же угораздило каких-то придурков себе на шею повесить. А совсем недавно Адам Михник, выступавший в Петербурге в Европейском университете, заметил: вам в России с премьером еще повезло, у него нет близнеца. Представляете, когда таких сразу двое, совершенно одинаковых, причем один – президент, а другой – премьер.
Польша не столь однозначно, как большинство стран ЦВЕ, определила свою европейскую идентичность. Отсюда – «качинский рецидив». Чехия и Словакия в этом смысле значительно более последовательны. В 1989 г. в Праге все же имела место революция, которая в силу кратковременности противостояния и незначительности кровопролитий может по праву быть названа именно бархатной. Если оценивать чехословацкий путь к демократии в целом (а не только по событиям 1989 г.), то он, конечно, является более мирным и цивилизованным, чем польский. Даже во времена Пражской весны 1968 г. мог бы, скорее всего, осуществиться бархатный переход к демократии, если бы не советские танки.
В чем же специфика Праги? Наверное, в том, что этот древний город с немецкой хозяйственной культурой формировал рыночные и, в какой-то мере, демократические подходы на протяжении столетий. Ни один из политических центров ЦВЕ не может в этом смысле сравниться с Прагой.
А что же сама Германия? В 1989 г., как ни парадоксально, у Восточной Германии был более трудный путь к демократии, чем у стран, о которых шла речь выше. Некоторым жителям ГДР приходилось даже какое-то время бежать в ФРГ через Венгрию и Австрию, поскольку режим Эриха Хонекера демократизироваться упорно не желал.
Возможно, здесь есть и культурные особенности исторического пути. В Германии на протяжении всего XIX века либеральные начала приходили из рейнских земель, испытывавших на себе значительное влияние Франции, Бельгии и даже Англии, тогда как пруссаки формировали в своих головах основы имперского духа.
Но проще все-таки объяснить особенности режима Хонекера тем, что Восточному Берлину в отличие от Праги, Варшавы, Будапешта и даже Таллинна с Ригой трудно было однозначно найти себя в противостоянии с Москвой и в идентификации с Европой. Стремление восточных немцев к воссоединению с западными означало не просто реформирование страны, а полное прекращение существования ГДР. Естественно, коммунистическим лидерам, участвовавшим в создании государства, трудно было самим же его и похоронить. Отсюда вытекает их несколько большее упорство в борьбе с бархатной революцией.
 Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
|
 |
RSS
5
экспорт в блог
