Три дня на зоне
«Тюрьма есть ремесло окаянное, а для скорбного дела потребны люди твердые, добрые и веселые»
Скопируйте код в ваш блог. Форма будет выглядеть вот так:
Только что вернулась с зоны. Впечатления и эмоции – самые противоречивые. В том смысле, что прет позитив, – это из тюрьмы-то. Встретила десятка три хороших людей, включая разнообразных местных силовых начальников, немыслимое количество тотемных животных и одну дуру из поместья. По дороге в Москву пересеклась с неким бутырским персонажем, и он выдал мне дневник мужа, его последние два месяца в Бутырке – он восстановил то, что было у него изъято, благо сумел сохранить черновик. К концу недели я его обязательно расшифрую. Но обо всем по порядку.
БЗОЦ
Так пока и буду его называть – Бзоц, Богом Забытый Областной Центр. Зона от него километрах в сорока. Сошла с поезда с чемоданом (примерно с меня ростом) и двумя баулами – еду привезла. Тут же подошли таксисты: «Мадам, Вам на какую зону?».
Быстро сторговалась с таксистом Мишей, который обещал и встретить, хотя я не имела ни малейшего представления, когда освобожусь. Он мне и рассказал, когда узнал номер ИК. Сказал, что для первого раза правильно, что всё везу с собой, – новеньким нужно быть пораньше. А в следующий раз можно будет и в Бзоце прикупить продуктов: там магазины открываются в 9, а у меня поезд в 7 утра приходит, для первого раза в это время уже нужно быть на зоне. Поехали.
Чистенький, низенький, игрушечный облцентр неожиданно закончился салоном красоты «Сен Тропе». И сразу прибила другая красота: абсолютно ровные и пустые дороги, дремучие дубовые леса, соседствующие с совершенно прибалтийскими сосновыми; ухоженные кирпичные деревушки без затей – но очень крепенькие: без покосившихся среднерусских избенок, без ржавых останков чего-то там, но и без новорусских башенок. Крепкое кулацкое хозяйство. Палисадники в цветах и капусте и толстые рыжие коровы. Неожиданно среди всего этого возникло нечто: такое иностранное, железное, сине-белое, похожее на космический комплекс, из которого Сигурни Уивер будет выбивать «чужих». Таксист Миша пояснил, что это водочный завод губернатора. Раньше, сказал он с обидой, здесь был областной свинокомплекс, но свинья-то у каждого есть, так что лишних свиней снесли, теперь вот народ спаивают. И так фыркнул, что стало понятно: эта водка – на экспорт, приличные люди тут пьют самогон.
ПРИЕХАЛИ
Поселок с романтичным названием (вполне себя оправдывающим) заканчивается рынком, рядом с которым железные ворота со страшной надписью: «Исправительные учреждения номер…». Приехали, что ли? Шлагбаум. Таксист смотрит с сожалением, как на конченную идиотку. Гордо минует шлагбаум, оказавшийся совершенно бесхозным, и довозит прямо к окошечку, куда мне нужно сунуть оригиналы всех своих документов. У окошечка кто-то спит на лавочке, на окошечке надпись: «Прием документов с 9:00». Время – 8:30. Таксист Миша понимает, что ему нужно все делать самому, поскольку его пассажир находится в клинической стадии, и говорит, помогая руками и отчаянно артикулируя: «Нужно выйти, вещи оставить в машине, постучать погромче и сказать: «Я приехала». Так и делаю – исключительно ради Миши. Окошко тут же открывается, милейшая блондинка в форме говорит, что это очень хорошо, что я приехала, помогает заполнить бумажки и дает подробнейшие дальнейшие инструкции.
Офигеваю. Понимаю, что Бутырка осталась где-то далеко.
Согласно инструкциям и выданному квиточку, я должна пойти в отдельно стоящее здание бухгалтерии, оплатить свое пребывание в тюрьме, потом дождаться начальника отряда и получить еще инструкции. Иду в бухгалтерию, что наискосок, в здании районного УФСИН: тридцать три заборчика, наличники, палисадники и все та же раскудрявая капуста. В коридорах темно: опять выключилось электричество. Зато то, что удается разглядеть, напоминает театральные декорации к «Бахчисарайскому фонтану»: все тщательно расписано какими-то зелеными восточными узорами, что весьма гармонирует с капустой под окнами. В коридоре у меня забирают разрешение на свидание и выдают приходный ордер, надо идти оплачивать в кассу: один день моего пребывания стоит 750 руб. Касса – в вестибюле заведения, там имеется доска почета (на лица приятно посмотреть: мужички-боровички в погонах, одна провинциальная красотка и десяток добрых бабушек); имеется также стенгазета, и в уголке – «Уголок правовых знаний», информирующий внимательного читателя о компенсациях работникам УФСИН на санаторно-курортное лечение. В стенгазете обнаружена единственная надпись (кроме поздравлений в стихах с днем рождения) – это цитата: «Тюрьма есть ремесло окаянное, а для скорбного дела потребны люди твердые, добрые и веселые». Петр I».
Судя по звукам из бухгалтерии, накрывающей завтрак, – так оно и есть. Заветы Петра здесь блюдут свято.
ПОЧТА, ТЕЛЕГРАФ И СЕЛЬСОВЕТ
Надо сказать, что все это время я шлялась без чемодана и двух баулов. Поверив Мише, я их просто оставила на улице возле окошечка, где принимали документы. И Миша, и блондинка в окошечке сказали мне, что они здесь, как у Христа за пазухой. Я к ним не подходила 5 часов. Они не заинтересовали даже проходящих собак, – хотя от них очевидно пахло колбасой (от чемоданов, а не от собак).
Выхожу из бухгалтерии, и ко мне наперерез кидается седовласый красавец в форме ФСИН. Обращается по отчеству и улыбчиво говорит, что уже черт-те сколько меня разыскивает: теперь, говорит, мне нужно пойти в сельсовет и оформить бумаги, которые нужны моему мужу (очередные бизнесовые доверенности) – вот они, у него в папочке; а потом пойти на почту – вот она, наискосок – и оформить мужу подписку, вот список. Тоже усиленно артикулирует и вдобавок выдает на листочке в клеточку письменную инструкцию: узнаю почерк мужа. Куда пойти, что сказать, и тяжести не таскать.
Сельсовет прекрасен. Он просто шокирует. Это здесь же, в 200 метрах от ворот ИК. Это огромная, хорошо сохранившаяся дворянская усадьба конца XVIII – начала XIX века, трехэтажная, с ротондой. На входе шесть колонн. Мне кажется, именно об этой усадьбе я читала, когда изучала район пребывания мужа: сюда уехала первая любовь Пушкина, выйдя замуж за его однокашника, – и эта блистательная столичная штучка совершенно добровольно варила здесь варенье 35 лет безвыездно. Теперь я ее понимаю.
Нынче здесь сельсовет, школа и клуб. Дама со стальным передним зубом – начальник сельсовета – посылает меня подальше с моими хотелками, и я понуро бреду на почту (начальник отряда потом очень переживал, что так вышло, и звонил стальнозубой – она застеснялась и сказала, что к ней никто не приходил и стремительно ушла в отпуск).
На почте обитают две феи. Баба Люба, которую я полчаса назад видела на огороде в момент прополки капусты, шлет поздравительную телеграмму – с торжеством бракосочетания. Фея объясняет бабе Любе, что срочная телеграмма из поселка, что в райцентре, который в 40 километрах от Бзоц, дойдет через неделю, баба Люба говорит, что как раз через неделю и торжество, нас на мякине не проведешь. Тем временем я путаю все, что можно запутать с подпиской. Феи пытаются помочь и запутываются сами. Муж попросил подписать его на «Ведомости», «Коммерсант» и «Русский Newsweek». Слово «Ньюсвик» производит глубокое впечатление: ищут его долго и уважительно, понимая важность науки. Но на «Ньюсвик» подписаться оказалось невозможно: подписка только на полгода, новый каталог еще не пришел, так что не раньше ноября я могу подписать мужа на будущий год. «Коммерсант» сюда вообще не доходит. С «Ведомостями» забавно: там такой газеты не знают. Мне предложили на выбор «Ведомости исправительной системы» и «Медицинские ведомости». Настаивали на «Ведомостях исправительной системы». С горем пополам оформили подписку с октября.
Пока оформляли, я обнаружила на почте два компьютера и висящее над ними объявление: «Все отделения Почты России оборудованы системой Интернет». Как писал поэт Пушкин: «В нем взыграло ретивое! Что я вижу? Что такое? Как! И дух в нем занялся…». Поэт, и правда, был провидец: «Царь слезами залился…». Потому как спросила я про интернет немедля. «Да компьютеры просто так стоят… И объявление для порядка». Ну, и слава Богу. Теперь точно можно в тюрьму с чистой совестью.
ЗАПАСЫ
Пока я курсировала между почтой, сельсоветом и бухгалтерией, я, соответственно, раз пять прошла мимо местного рынка, что у шлагбаума, который не работает, а также заглянула в сельмаг. Теперь у меня чемодан и пять баулов. Докуплены потрясающие подкопченные сардельки, домашняя выпечка в нечеловеческом ассортименте, языковая колбаса и местные хинкали, оказавшиеся кулинарным шедевром. Эти дополнительные три баула обошлись мне в триста рублей. Причем за одним прилавком я забыла какие-то печенюшки, так продавщица закрыла свою торговлю и разыскивала меня по всему поселку: в итоге, заняла стратегическую позицию у входа в ИК и вручила мне то, о чем я напрочь забыла. Опозорилась я и с яйцами: вижу, продают свежие деревенские яйца, коричневые такие, крупные. Надпись: 20. Протягиваю 200 рублей. Оказалось, 20 – это за десяток. Не увидела на рынке овощей (здесь люди овощи за товар не держат, а зелень не сажают и искренне презирают). Прошлась по деревне, спрашивала, нет ли картошки на продажу. Вышла бабулька, посмотрела на меня – примерно как таксист Миша – принесла пакет картошки, плюс морковка и лук. Денег брать наотрез отказалась. Поняла, что в зону мне. Заодно рассказала, что сначала здесь зону завели, а потом поселок тут устроился, при зоне (зон здесь несколько). Всучила ей свои духи – для внучки. Взяла, сказала – это нужно.
Похоже, что зона образовалась вокруг усадьбы. Хорошие у них тут места.
ЗОНА
Между тем, в приемной зоны объявили обед. Я и расслабилась – благо местный рынок обещал все более заманчивые сардельки. Как говорят в тюрьме, «согласен на любой кипеж, кроме голодовки». Но чу: смотрю, машут – вроде мне – люди в форме всячески. Подхожу: новеньких, говорят мне, первыми пускают – заходи. Берут своими собственными ручками мои баулы и ведут меня вовнутрь.
Сначала сдаю все документы, включая паспорт. Потом все деньги под расписку. Потом телефон, зарядку и все «железное». Потом меня строго предупреждают об ответственности. Потом сдаю лекарства: сначала те, что привезла мужу, потом свои. Его лекарства поступят в медчасть, а там доктор распорядится; свои могу принимать по часам, выходя в зарешеченный предбанник между зоной и зоной.
Появляется прекрасный юноша в черном, чьи манеры и обхождение сделали бы честь любому пятизвездочному отелю: он берет мои баулы и всячески меня опекает. Как потом выяснилось, это зек, завхоз при том, что зеки называют «отелем». У него большой срок – за что, здесь спрашивать не принято, но явно не связанное с насилием, таких сюда не назначают. Юноша несет (в три приема) мои вещи по крутой деревянной лестнице, вполне свежепокрашенной, и я попадаю в загадочное место. Со мной статная дама в форме. Она изо всех сил старается быть строгой (как потом выяснилось, там все стараются быть строгими – но действительно из последних сил). В этом загадочном месте дама меня тщательно шмонает. И меня, и мои баулы – очень, очень тщательно, прощупывая каждый пакетик с кашей и выворачивая наизнанку чемодан, – но от этого почему-то не обидно нисколько. Потому что она хорошая: все как-то тактично у нее получается, от нее пахнет семечками и сарделькой. Да и комната располагает – большая, метров 20, светлая и какая-то уютная: довольно новые обои в цветочек, шторка с рюшками; колючая проволока, обрамляющая бетонный забор, на который выходит окно, и тройные решетки на окнах как-то не смущают. Дама удовлетворена шмоном, все мои вещи – поштучно – валяются повсюду, она перед уходом оборачивается одобрительно, поощряя мои запасы: «Ждите, сейчас Вашего приведут». Как оказалось, это моя комната.
Провожу дислокацию местности. Имеется: длинный коридор, пятнадцать комнат, общая душевая, туалет, кухня, детская комната (многие приезжают с детьми), комната отдыха с телевизором и комнатенка завхоза. Все это расположено на втором этаже комендатуры зоны. С одной стороны нашего здания (это на самом деле кирпичный барак) располагается собачий питомник, со всех других сторон – лагерные бараки. Мы (условно-вольные) имеем право спускаться на первый этаж (в исключительных случаях), зеки – нет. Нас запирают. То есть предполагается, что ты на некоторое время сам добровольно становишься зеком. У тебя нет документов, нет денег, нет связи, нет никаких прав. Подписалась – сиди. Предполагается, что вольные не видят самой зоны (хотя ее видно отовсюду). На самом деле, скрывать особо нечего: зона производит впечатление образцово-показательного пионерлагеря, только лучше. Потому что без дураков и дурацких речевок. Хотя, говорят, в саратовских, например, зонах, и это есть.
ВСТРЕЧА
Постучались в дверь. Ввели малознакомого мне типа в зековской новенькой форме. Чуть задержались, наблюдая реакцию. Видимо, вопрос был обоюдный: кто это? Сказали друг другу «Здравствуйте». Подошли, обнялись – для зрителей. Зрители остались довольны и закрыли дверь.
Муж похудел за год на 40 килограмм. Вообще-то это было видно сразу: первое нелегальное свидание в Бутырке я купила еще в октябре прошлого года, он резко похудел в первые два месяца. Но сейчас я воочию увидела Освенцим. И еще сине-зеленого цвета. Ребра видны сквозь куртку. Посадила за стол – там уже дымились хинкали (на общей кухне я быстро освоилась, благо выросла в коммуналке), пирожки, салатики всякие. Муж замер с ложкой, а потом начал говорить. Он говорил долго, все давно остыло. Сначала он говорил в пустоту, потом он начал обращаться ко мне. На второй день он начал есть. Я спрашивала теток на кухне (в основном, приезжают мамаши) – то же самое и у них. Одна сказала: «В первый день они едят глазами». И говорят.
ЧТО ОН РАССКАЗАЛ
Во-первых, он мне сказал, где, у кого и как я могу забрать его последнюю тетрадь из Бутырки, – и пересказал мне ее содержание. Она у меня уже есть – ну, что сказать: эти люди настолько нелюди, что бросать тему Бутырки никто уже не будет. Там – надолго, как и с Пресненским судом. И вообще с судом. Кстати, о суде. Я спросила мужа (когда он стал реагировать на внешние раздражители): а как вы в зоне различаете, кто сидит по заказу, а кто по делу? Вон тебе в камментах к твоему блогу пишут, что правильно сидите, раз украли, – что ответить? Муж так сказал (не найду, кстати, что возразить): вот у нас в отряде (на зоне) три человека по одной статье, бизнесовой, 159, ч. 4. Два заказных и один правда мошенник. Мы его так и зовем, он не обижается. Различить очень просто, достаточно взять приговор: у нас двоих в деле не заявлен ущерб – ни государству, ни коммерческим организациям, ни частным лицам. Нет ущерба, никакого, и даже речи об этом нет. А раз нет ущерба, но при этом в приговоре сказано, что преступление есть, возникает естественный вопрос: а кто что у кого украл, раз нет ущерба? Ответа нет. Зато имеем так называемую потерпевшую сторону, к которой отходит спорная собственность. То есть суд четко работает на рейдерский захват: ведь если собственность (в нашем случае – акции завода) была украдена у законного собственника, значит, он понес ущерб: то есть он несколько лет не мог управлять предприятием, не мог получать дивиденды. А если ущерба нет (а в нашем случае нет также и платежных документов, подтверждающих, что сторона, называющая себя потерпевшей, оплатила акции), то и на зоне понимают, что имеют дело с заказухой, и относятся к таким зекам соответственно – с понимаем и уважением.
Другое дело, если ущерб заявлен государством. Тут пятьдесят на пятьдесят. На зоне есть развеселый кавказец, у которого был сыроваренный завод, – он не платил налогов, его посадили, и он понимает, за что сидит. Если речь идет о чем-то существенно более крупном, чем сыроваренный завод, значит, может иметь место политика. Таковых на нашей мирной зоне нет – зато их много в Бутырке, об этом муж пишет в дневниках.
У третьего бизнесмена из нашего отряда (он работает «бугром хлебопекарни») – мошенничество в чистом виде, со страховками – и, соответственно, с ущербом. Здесь все просто и понятно. «Заказных» бизнесменов стараются пристроить к клубу или библиотеке. Кстати, среди зеков мой муж прослыл большим специалистом по деревенскому фольклору, чего за ним никогда не водилось. Оказалось, что по прибытии на зону муж пошел в библиотеку и взял почитать Фолкнера «Деревенька». Прапорщик его так прямо и спросил: «Фольклором интересуетесь?»
Во-вторых, муж рассказал, что и он, и его товарищ по несчастью (второй «заказной») прибыли на зону почти одновременно с выговорами в личных делах от тюрем (разных, кстати), где они содержались до лагеря. У одного выговор объявлен за 3 дня до этапа, у другого за 4. Начальник зоны понял все сразу: «Что, – говорит, – денег с вас хотели за этап?». Со второго хотели 25 000 рублей за «приличный этап», с моего – столько же в долларах. Ни тот, ни другой денег не дали. Результат превзошел все наши ожидания: это очень приличная зона, да и этап обошелся малой кровью. А исходящие номера жалоб моего мужа в прокуратуру (на незаконный выговор – он осложняет дальнейшую жизнь) ему так никто в Бутырке и не сообщил. Похоже, их просто не отправляли. Зайду на неделе в Бутырку непременно, поинтересуюсь исходящими-то. Или сразу в прокуратуру.
Кстати, то же самое касается и суда: муж в апреле отправлял свои замечания на протокол. Ответа нет до сих пор. Зайду и в Пресненский суд. Судья Олег Гайдар, сразу после нашего дела получивший повышение и перевод в Мосгорсуд, неплохо парировал доводы адвокатов об отсутствии доказательств в деле: «А следствие догадалось». И я, и еще несколько человек, – мы это слышали, а я вела параллельный протокол. Там много чего в протоколах не оказалось.
В-третьих, муж рассказал про сам этап. Купе на 12 человек, полки в три яруса. Это «столыпинский вагон». С собой – сухой паек, кипяток дают раз в день. Куда везут – неизвестно. Говорить запрещено. За пачку сигарет «Парламент» у старшего офицера можно узнать все: куда, какая зона, кто начальник, какие условия. Достать дополнительный кипяток нельзя и за сигареты.
БЫВАЕТ
Пока я жила на зоне (почти 4 дня: трое суток «чистыми» плюс отъезд-приезд), встретила несколько человек – самых разных – приехавших из тюрьмы в Медведково. Люди рассказывали удивительные вещи: там, оказывается, построили новый корпус – по всем европейским нормам. Там чистые, большие дворики, там нормальные камеры, где есть вентиляция и все, включая плечики для одежды. Есть тюрьма в Капотне, где без взяток, на законном основании, родственники передавали домашнюю еду каждый день. Поминали при этом известный ларек в Бутырке: просроченные продукты и копченая куриная грудка за 500 рублей. Когда я передавала мужу ту же курицу с воли нелегально, не отрывая ценников, он и его сокамерники удивлялись: неужели никому нет дела до того, что происходит в 4 километрах от Кремля?
И попав на зону, мы – после Бутырки – удивляемся нормальным людям, просто исполняющим свой долг. Исполнять долг и подчиняться требованиям закона – это просто. Когда ты живешь на зоне, ты привыкаешь к тому, что у тебя, например, проверка два раза в день – в 16 и в 21:00. В это время ты должен быть на месте, в отведенной тебе комнате, и рапортовать проверяющим, кто ты и откуда. Проверяющий при этом громко стучит в дверь, и сам ее не открывает – мало ли что. На двери при этом есть внутренний замок – его надо открыть, кстати. Приватная жизнь.
У наших соседей жил мальчик – его не сдавали в детскую комнату, он большой для этого, там для младенцев кроватки – а наш бутуз был подрощенный, лет 6 – 7. Он обожал проверки: «Папа, папа, а когда проверка?». А папа у него серьезный: со звездой на одном плече и с паутиной на другом. Не знаю пока, что означает это сочетание, но выглядит внушительно.
ЗЕКИ
Зеки, к которым приехали родные (их 15 человек, включая моего, плюс завхоз, плюс таджик-уборщик Лёха), очень стараются взять любую работу на себя. «Мама, посиди, я сам все помою», «Я сам почищу картошку», «Мама, отдохни» – самые частые слова, что слышишь на кухне. Разговоры самые обычные: Валька вышла замуж, Петя в армию ушел, клубника в этом году уродилась. Говорим о тюрьме, о порядках на зоне только когда на кухне одни тетки: делимся информацией. Тетки говорят – да я и сама увидела – что зона честная: офицеры реально стараются, крутятся, пытаются как-то накормить своих подопечных и обеспечить им человеческие условия. Работают здесь, в основном, местные, деревенские жители – крепкие, надежные и веселые. В общем, порядочные кулаки. И тетки, и зеки говорили мне, что муж придет в себя уже к осени – откормят. От Бутырки долго отходят.
Сидят здесь, в основном, жители области и москвичи. По особо тяжким статьям посылают в лагерь строгого режима – он у нас по соседству – так что совсем страшных зеков у нас на зоне нет. Осужденных стараются распределять в отряды «по интересам». Отряд – это от 80 до 120 человек, которые живут в одном бараке. Работать при этом они могут в самых разных местах. В нашем отряде нет блатных – эта публика собрана в отдельном, «черном» отряде. Там свои порядки и свои законы, то есть понятия. Не плохие, не хорошие – просто свои. К ним мало кто приезжает, туда почти не ходят передачи: ведь если ты не соблюдаешь лагерные правила (а многие правила блатные не могут соблюдать исходя из понятий), то и передачи, и свидания ограничиваются.
Муж скоро должен получить «зеленую бирку» – это облегченный режим. У него в отряде большинство зеленобирочных. Это означает, что я чаще, чем раз в два месяца, смогу делать ему передачи (уже раз в месяц), и чаще приезжать – сейчас положено раз в три месяца. Впрочем, есть и другие, вполне законные методы усилить ему питание, но это уже маленькие хитрости нашего городка, не буду о них. О взятках речи не идет. Судя по всему, здесь это не принято.
Что касается взаимоотношений между зеками, то здесь они разительно отличаются от тюремных. В тюрьмах люди стараются сплотиться – во всяком случае, так было в Бутырке, – и пытаться совместно противостоять. То ли здесь противостоять особо нечему, то ли еще почему, но здесь каждый за себя. Пока я знаю о трех вариантах совместных действий. Во-первых, если кто-то крысятничает – например, крадет еду из общего холодильника – такого человека совместно выгоняют из отряда (это очень плохо). Во-вторых, это обмен информацией (строго дозированный обмен – здесь лишних слов не говорят): про каждого новенького приходит неведомыми путями малява из тюрьмы, от смотрящего – как человек себя зарекомендовал. На мужа пришла весьма позитивная характеристика, что существенно. В-третьих, отношение к «петухам»: выявляют их быстро, относятся нейтрально, но в любом отряде они живут обособлено, у них даже есть отдельный умывальник. Общение с ними не поощряется. Причем среди гомосексуалистов попадаются и преинтереснейшие люди: музыканты, банкиры, художники. Но дела это не меняет.
Местное начальство исподволь (на зоне много дурацких ограничений) поощряет у зеков садоводство и огородничество. Поэтому у многих бараков имеются грядки.
ТОТЕМНЫЕ ЖИВОТНЫЕ
На нашей зоне (куда я уже рвусь, как в санаторий – потому что там нет телефона, интернета, зато есть прекрасная духовка на кухне и интереснейшие собеседники) никогда нет тишины. То из комнаты отдыха доносятся звуки от треклятой группы «Любэ» (шансон, особенно уголовный, на зоне никогда не слушают), то кто-нибудь – исключительно из сердобольности – поставит погромче новости «Первого канала», чтобы все были в курсе событий (хотя власть здесь оценивают трезво) и послушали о снижении ставки рефинансирования. Когда все смолкает наконец, – вступают овчарки, они под окнами. Их много, и это мощный хоровой коллектив. В отличие от группы «Любэ», под них можно спать. Особенно если у тебя на голове спит чудный кот.
Скажу сразу, я собачница, и коты для меня – как кинза к хинкали, то есть предмет обаятельный, но необязательный. То есть, я была такой до встречи с Этими Котами. Жителей города Бзоц и его окрестностей смело можно считать продолжателями и хранителями дела древних египтян: здесь культ котов. И они прекрасны. Лагерные овчарки тоже относятся к котам с некоторым почтением: во всяком случае, если кот идет погулять, собаки отворачиваются. Кот идет по своему маршруту, ни на кого не оглядывается и дорогу никому не уступит. Впрочем, может подойти пообщаться, если ему вдруг стало интересно.
В отряде моего мужа четыре кота: кот цвета баклажана Тимофей (наглый и обаятельный беспредельщик), белоснежная кошечка Мася и, соответственно, два котенка. Это – на восемьдесят человек. То есть у каждого кота в служителях примерно 20 человек. Им отдается все: они кушают сливки (если уговорить), они ходят в ошейниках, им в передачах пересылают наполнитель для туалета, а у Маси есть золотая цепочка поверх ошейника. В нашем гостевом бараке царь – Максик, названный так мамой одноименного стоматолога из МОНИКИ, загремевшего на нашу зону по каким-то своим стоматологическим делам. Каждый приезжающий на зону хочет забрать Максика с собой на волю, но это невозможно, его никто не отдаст. Да и Максик может расстроиться – ему на зоне исключительно вольготно и сытно. Максику 4 месяца, он вечером выбирает, к кому он пойдет спать; подкуп запрещен – тем более что Максик неподкупен. Его нужно долго уговаривать, чтобы он съел курочку. Молоко – только «Можайское», и никакого другого. Вчера ночью он спал на моей подушке, то есть на моей голове – и безо всякой курочки, это был его собственный выбор. Мои акции так сильно поднялись, что курочку, не съеденную Максиком, моему мужу разрешили взять с собой в барак. На том и расстались. До следующего свидания.
 Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
|
 |
RSS
36
экспорт в блог
