Свобода слова превращается в пресс-релиз

о новых функциях пресс-службы ФСБ:

Я обнаружил этот приказ фактически случайно. Он был опубликован в бюллетене нормативных актов исполнительной власти № 38 за 21 сентября 2009 года и доступен во всех базах данных по законодательству. Он зарегистрирован в Министерстве юстиции и носит открытый характер. Меня очень сильно удивило, что в списке руководителей органов контрразведки, которая уполномочена отдать приказ о прослушке, где были вполне понятные люди вроде руководителей служб внутри службы контрразведки, вдруг оказалось управление программ содействия.

Этот приказ означает, что управление программ содействия, в состав которого входит пресс-служба ФСБ, которая называется «Центр общественных связей», получило право на организацию мероприятий, которые ограничивают права граждан, а именно – право на частную жизнь, на неприкосновенность жилища и другие права. Говорит это о том, что теперь руководитель того подразделения ФСБ, которое имеет дело с журналистами, имеет право организовывать прослушку, ставить на слежку и, возможно, даже проводить негласные обыски. Поскольку это управление занимается исключительно журналистами и не замечено в борьбе с террористами, со шпионами (для подобных задач существуют свои подразделения ФСБ), то, видимо, речь идет о том, что клиентами всех этих мер будут журналисты и все эти меры будут приниматься управлением программ содействия против журналистов.

Приказ директора ФСБ подписан директором Александром Бортниковым, и это не является слухами, домыслами или внутренней информацией неназванных источников. При написании заметки  я запрашивал «Центр общественных связей», пытаясь прояснить вопрос, является ли управление программ содействия оперативным подразделением. Все подразделения ФСБ являются оперативными либо обеспечивающими. Обеспечивающие – это ведомственная медицина, капитальное строительство и, как считалось до последнего времени, – пресс-служба. А оперативные – это те, кто занимается борьбой с терроризмом, шпионами и другими преступниками и имеют право не только проводить эти мероприятия – прослушку и слежку, – но и вербовать людей.

Меня, естественно, заинтересовал вопрос: что, если управление программ содействия наделено правом проводить эти мероприятия, то, может, это – оперативное подразделение? Может, оно имеет право еще и вербовать? И, когда я задал этот вопрос, мне сказали, что это регулируется внутренними документами и никто не намерен отвечать на эти вопросы. На этом разговор был закончен. Видимо, в ФСБ считают возможным в одной структуре сосуществование пресс-службы, которая отвечает на запросы журналистов (и, таким образом, предполагается, что информация, выдаваемая журналистам, является правдивой) и подразделения, которое занимается оперативной работой, – слежкой, вербовкой, дезинформацией. И тогда это говорит о том, что доверять информации, выходящей из этого подразделения, можно с очень большим трудом. Я напомню, что когда два года назад НАТОвские структуры в Афганистане попытались слить вместе подразделения по психологической войне (в переводе на русский – по дезинформации противника) с пресс-службами, то это вызвало огромный скандал – вплоть до угрозы со стороны Германии выйти из состава НАТОвских структур в Афганистане, – это подрывало доверие к той информации, которая распространяется пресс-службой. У нас, видимо, считается нормальным не только это, но и то, что подразделение, имеющее отношение к журналистам, может еще их прослушивать.

В настоящей момент реакции на публикацию не было, но я не исключаю любую, могут быть любые варианты. Я сомневаюсь, что будет выдано какое-то вразумительное объяснение для журналистов. Я сомневаюсь, что ФСБ попробует оправдаться и объясниться, – это не тот способ, который применяется в ФСБ в последние годы. 2009-й год был первым годом, когда директор ФСБ отказался по существу от многолетней практики отчитываться перед журналистами за результаты деятельности своего ведомства. Это был первый год, когда ко дню чекиста ФСБ не провело пресс-конференции. Подобная практика отчетов существовала, по крайней мере, последние десять лет – точно. На нее обычно приходил директор и в кругу главных редакторов выдавал некий текст, где было количество схваченных шпионов, террористов... Мы можем говорить о том, что ФСБ не считается с публикой.

Насколько я знаю, опыт использования журналистов в своих целях существует во многих спецслужбах мира. В Англии существует узкий круг журналистов, которых по различным поводам приглашают в МИ-5 и МИ-6 и дают какие-то документы. В 1990-е годы и в начале 2000-х в практике ФСБ такое тоже было: был пул приближенных журналистов (меня тоже туда приглашали в 2000 году, тогда я работал в «Известиях»). Но это – одно, это – попытка манипулирования журналистами, которые с открытыми глазами соглашаются. (Если тебя приглашают на закрытую встречу в спецслужбу – ЦРУ это, ФБР или МИ-5, ты предполагаешь, на что ты идешь – тебе дают эксклюзивную информацию и это больше нужно спецслужбам, чем тебе. И в обмен на эксклюзивный доступ ты соглашаешься, что тобой и твоим изданием манипулируют).

В данном случае же мы говорим о том, что пресс-служба и подразделение, в состав которого входит пресс-служба, получила полномочия по негласному контролю за журналистами – теми, кто на это совершенно не согласны. И были бы против, если бы узнали, что их телефоны прослушиваются. И это – принципиальная разница. И вот о том, чтобы пресс-службы Ми-5, Ми-6, ФБР или ЦРУ занимались бы прослушкой журналистов, я никогда не слышал. Думаю, это вызвало бы гигантский скандал в СМИ соответствующих стран. Оперативные подразделения того же ЦРУ или Пентагона могут прослушивать журналистов, заподозрив утечку информации. Если ведомство заподозрило, что важная информация утекла в The New York Times и поэтому решило кого-то прослушать, то это тоже будет выходом за флажки, но это как-то объяснимо. А вот когда пресс-служба этим занимается, я считаю, это – уникальная практика. Много лет ходили различные слухи, что пресс-служба занимается выявлением авторов под псевдонимами, внедряются, пытаются устанавливать доверительные отношения с журналистами, но это были слова. А в данном случае мы имеем дело с документом, подписанным директором ФСБ.

об исключении из пула журналиста «Ведомостей»:

По этой истории как такового конфликта нет. Были разные сложности, какие бывают с любым ньюс-мейкером. Если считать ньюсмейкером пресс-службу правительства, то у нас были рабочие сложности, которые решались в рабочем порядке. А сейчас корреспондента, который работал в правительстве (не газету, это важно) пока по необъяснимым нам причинам больше не пускают [в Белый дом]. Любой журналист пула скажет, что Максима Товкайло не пускают в Белый дом. Это –  факт, с которым трудно спорить.

Когда мы поняли, что все становится хуже, сложнее, мы решили просто написать. У меня вышел блог днем, а вечером нам сообщили о факте – о том, что Макс больше не в пуле. То есть блог сыграл свою роль, не ключевую, но, видимо, стал последней каплей.

Причины нам неформально объяснили (но они нас не очень удовлетворили), но формально редакция «Ведомостей» не получила ни извещений, ни объяснений, почему это произошло. Конечно, мы хотим получить формальные объяснения. Эта история для нас не закрыта. Поэтому мы не готовы ее подробно комментировать.
 
Газету «Ведомости» никто ниоткуда не выгонял. И журналистам «Ведомостей», и мне по-прежнему звонят сотрудники пресс-службы и приглашают на те мероприятия, которые проводятся с участием премьера или вице-премьеров. Бывают узкопрофилированные темы, когда лучше, чтобы приходил журналист, который ими занимается. Поэтому у нас в пуле – 11 человек, мы записали так много людей потому, что всех должна проверять ФСО. Я, как и остальные, тоже продолжаю быть в пуле. Уже после того, как Макса «отлучили», я съездила в поездку в Финляндию [с премьером Владимиром Путиным]. Макса мы специально нанимали на работу, чтобы он писал о действиях правительства. Это – его работа, и делает ее он прекрасно. Не может же газета брать на работу людей, которые нравятся или не нравятся ньюсмейкеру, поэтому мы сейчас вынуждены сократить число посещений Белого дома. Товкайло мы считаем квалифицированным и грамотным, хорошим профессионалом. Он не нарушил законов, в своей работе следует профессиональным этическим стандартам. Любопытство у нас в редакции считается хорошим качеством.

Первый блог (который был написан Евгенией Письменной – Slon.ru) все цитировали – про туалеты. Но я хочу поставить точку в туалетной теме (очень многие стали переживать, что журналисты плохо ходят в туалет). Я написала и второй пост в блоге – о том, что в правительстве скоро появится специальное место, рабочее помещение на 4-м этаже – для журналистов. (И, может, мы немного этому посодействовали.) Там будет и туалет, и буфет, и даже компьютеры. Но там не будет чиновников, это будет закрытое пространство.

Насколько мне известно от коллег, в Кремле ограничения в передвижении журналистов происходят много лет – там точно так же под присмотром ФСО ходят в туалет, а в буфет уже давно не ходят. Но это, мне кажется, не самая большая проблема журналистов. Когда, например, журналисты работают на войне, в горячих точках они, мягко сказать, испытывают гораздо больший дискомфорт. Для меня лично вся эта коллизия, которая возникла, естественно, – гораздо шире. Это демонстрация проблем в нашем журналистском цеху. Журналисты ленятся собирать информацию, факты и мнения, многие привыкли просто брать то, что дают пресс-службы. И когда журналист занимается своей работой (даже не секреты какие-то открывает), чтобы более профессионально подавать информацию, то это вызывает раздражение организаций, в том числе и органов власти. Максим – один из немногих журналистов, который делал добросовестно свою работу, а не сосредотачивался на каких-то неформальных, никем нигде нерегламентированных правилах. Когда ограничили хождение по Белому дому, были такие журналисты, которые восприняли это так, что мы всех подвели. Похоже, они себя ассоциируют с чиновничеством, с сотрудниками пресс-службы, а не с журналистикой. Но многие журналисты нас поддержали, и я им благодарна.

Любопытные журналисты сейчас – большая редкость. Мы должны помнить при любых чиновниках и властях, что мы – все-таки журналисты: подача проверенных фактов, их сбор – это главная наша работа.

Всегда проблемы были – разные при разных премьерах. Когда Белый дом был более открытым, можно было ходить по нему, были другие недостатки. Например, было больше сливов, не совсем достоверной информации. В правительстве были разные мнения и они по-разному их использовали. То есть чиновники не были настолько закрытыми, но попадались, можно сказать, не очень чистоплотные.

Конечно, чиновники стали более закрытыми. Открытыми себе позволяют оставаться уже состоявшиеся люди, которые понимают, что они дают профессиональные комментарии. Люди новые или от кого-то сильно зависящие, или ФСБшники – это другая история. Раньше ты, конечно, больше получал, было больше свободы. При Черномырдине я тоже работала, и мы все даже сидели в зале заседаний, могли брать комментарии, интервью в курилке, у тебя был доступ. Потом пришел Примаков и устроил трансляции заседаний для журналистов. Касьянов порядки тогда не стал менять, остались трансляции, подходы и пресс-конференции. Но чем дальше – тем сложнее. Но период Фрадкова я пропустила по личным причинам, и с Зубковым меньше работала.

Меняется премьер – меняются порядки. С точки зрения оценки нынешнего пресс-секретаря премьера, Дмитрия Пескова я считаю лучшим – из тех, кто отвечает на вопросы. От него действительно получаешь много пользы. Он готов вникать, готов помогать и при всех наших сложных отношения он не отказывается от своей ежедневной работы, делает ее. С точки зрения наполнения текста комментариями или другой помощи (когда ты не можешь найти какого-то чиновника, например), он всегда готов это делать. Но понятно, что он не может закрыть всей поляны, всех решений и сфер регулирования Белого дома – ее не пропахаешь.

Хождение в Белый дом бывает бесполезным. Для того, чтобы увидеть картинку, можно воспользоваться «Вестями-24», есть интернет, ленты новостей, стенограммы вывешиваются. И присутствовать там, смотреть протокол, слушать какие-то установки получается даже вредно. Была, например, история с Fiat и «Соллерсом» (о создании совместного предприятия – Slon.ru), о которой мы узнали из независимых источников. Мы попытались информацию подтвердить в пресс-службе. Они нам подтвердили. Но оказалось, что журналисты пула узнали об этом за два дня, но их просили об этом не писать. Получилось так, что из-за того, что мы не в пуле, мы написали. Если ты не в пуле, у тебя – больше возможностей публиковать новости.

Была история об открытии ресторана в Белом доме. «Ведомости» опубликовали об этом заметку (еще до исключения Товкайло из пула – Slon.ru). И оказалось, что очень уважаемые издания тоже готовили публикации о ресторане, но по просьбе сотрудников пресс-службы приостановили ее. Или история про то, как чиновники ездили в Массачусетский технологический институт (MIT). Мы об этом узнали случайно от чиновников, постфактум. Из этого родилась статья, которая была достаточно популярна у нас в газете. А журналисты пула об этом знали за неделю – что Греф туда едет и Шувалов. И я не знаю, то ли их попросили, то ли они не обратили внимания. Но опять получается, что, если ты не в пуле, ты больше знаешь.

о работе с пулом журналистов Белого дома:

– Как я понимаю, в газете «Ведомости» не очень понимают, за что журналист Максим Товкайло отлучен от пула. Вы могли бы объяснить?

– Да, действительно, мы сказали, что не очень хотели бы продолжать с ним сотрудничество, персонально с ним, и попросили его заменить другим журналистом в пуле. Дело в том, что работа пула осуществляется в соответствии с определенными правилами. Многие вопросы работы здесь, в Доме правительства, связаны с вопросами безопасности, функционирования учреждения, где активно работают с грифом «секретно», с грифом «для служебного пользования» и так далее. И вообще, Белый дом, как и Кремль, как и разные министерства, – предприятие с особым режимом. Соответственно, журналисты, которые работают в пуле Белого дома, прекрасно знают все правила. И все прекрасно знают, что журналисты не могут самостоятельно [ходить] по Белому дому, по служебным помещениям, по кабинетам госслужащих. Это всем прекрасно известно.

– Это как-то формализовано?

– Это режим работы Белого дома.

– Это устные инструкции?

– Это и устные инструкции, и письменные инструкции (письменный внутренний порядок). В Белом доме пропускная система. И журналисты передвигаются по Белому дому в сопровождении представителей пресс-службы, а также Федеральной службы охраны.

К сожалению, Максим, несмотря на все наши увещевания, неоднократно предупреждался, что такой режим существует, и неоднократно его нарушал. Максим открыт, не скрывает, что в этом и состоит его редакционное задание – добывать информацию любыми способами. На наш риторический вопрос: как бы отнеслась газета к тому, чтобы сотрудник пресс-службы или я, Дмитрий Песков, пришел к Товкайло в гости в редакцию «Ведомостей» и ходил бы там по кабинетам, а потом бы меня заметили в кабинете главного редактора или выпускающего редактора, – он согласился, что газете бы это не понравилось. Нам так же это не понравились. Поэтому мы попросили заменить его на другого журналиста, который будет в более партнерской атмосфере сотрудничать с нами в освещении деятельности правительства. Именно департамент пресс-службы  и информации по распределению обязанностей отвечает за организацию освещения деятельности правительства, председателя правительства, а также его заместителей. Именно департамент определяет режим работы журналистов. И собственно департамент делает все возможное для того, чтобы обеспечить наиболее транспарентный режим и режим наиболее полного информирования представителей СМИ о том, что происходит в Белом доме.

– Но все-таки формально где журналисты могут почерпнуть этот свод правил?

– Журналисты могут почерпнуть, при желании, в департаменте пресс-службы и информации, а именно – в отделе аккредитации.

– Это документ?

– Это – внутренний документ, который разъясняется журналистам устно.

– Публика не имеет права знать?

– Имеет. По желанию – имеет, просто публике нет никакой необходимости, это касается тех журналистов, которые работают в пуле.

– Мы можем получить от ваших секретарей копию этого документа?

– Если захотите – да, но вы же не работаете в пуле.

– Да, не работаю.

– Поэтому я не знаю, зачем вам это нужно.

– Чтобы понимать – я пишу об этом.

– Я же вам все разъясняю.

– Не мешает ли вам, что в этом вопросе существуют правовые лакуны? Что закон о СМИ, например, не разъясняет того, как осуществляется работа пула – кремлевского, белодомовского или каких-то еще?

– Абсолютно не мешает. Нам мешает, например, в данном случае – случае с Максимом, – что правовая лакуна [существует] на предмет ответственности журналиста – за нарушение. Вот это нам мешает. Я бы предпочел, чтобы было положение, которое бы предусматривало какую-то достаточно жесткую ответственность журналиста за подобные действия. Вот это мне мешает. Мешает департаменту.

Ни разу, ни от одного журналиста, который работает в пуле, я не слышал ни одного нарекания. Были нарекания – уже после того, как неоднократно тот же Максим был замечен за такими фривольностями и нам пришлось, скажем так, удвоить контроль, к сожалению, за всем пулом. Мы этого не скрываем. И действительно, журналистам это доставляет неудобства.

– То, о чем писала Евгения Письменная?

– Там было все правильно написано, но не было написано того, что делало бы картину правдоподобной и полной. Действительно, мы достаточно жестко контролируем передвижения журналистов по Белому дому. Мы раньше, до того, как в пуле не появился Максим, этого не делали. И доверяли журналистам. Может быть, нарушая собственные правила. Но когда мы поняли, что мы, к сожалению, не можем доверять, были вынуждены перейти к жесткому соблюдению режима такого учреждения, как Белый дом.

– Максим Товкайло – единственный журналист, с которым у вас проблемы?

– Да.

– Это единственный журналист, который со времен премьерства Владимира Путина был отлучен от пула?

– Да. Да. Мы, собственно, никогда не отлучали. Но в данном случае – достаточно вопиющее [нарушение]. Но при этом я хочу, чтобы вы правильно понимали: я ежедневно комментирую ему те или иные события по телефону. Это не значит, что у нас – ребячество. Но он является нежелательным человеком в плане физического присутствия в Белом доме.

– То есть у вас нет такого, что вы дадите больше информации тому журналисту, который в пуле, нежели обычному, который не аккредитован?

– Нет, у нас – абсолютно равный доступ к информации. Абсолютно все транспарентно. Но, естественно, те, кто присутствует здесь, получают больше информации. С другой стороны, тот, кто заменит этого журналиста, также будет получать информацию – наравне со всеми журналистами.

– На примеры каких стран вы ориентируетесь в работе?

– У нас нет необходимости ориентироваться на примеры других стран.

– Это – собственный опыт?

– Абсолютно. Есть страны, где гораздо более жесткий режим, по сравнению с которыми то, как организована работа журналистов у нас, – просто торжество полной фривольности. И есть страны, где приблизительно то же самое.

– Я говорила с несколькими журналистами, которые в разное время работали в Белом доме. Они не смогли припомнить случаев, когда журналистов изгоняли из пула. Не кремлевская ли это практика?

– Что значит «изгоняли»?

– Объявляли нежелательными, персоной нон-грата в Белом доме... Не практика ли это со времен прежней кремлевской пресс-службы, когда многие журналисты были отлучены от пула?

– Я не работаю в кремлевской пресс-службе. Я работаю в аппарате правительства. И не имею права ничего говорить про кремлевскую пресс-службу.

– Понятно. Насколько я понимаю, у вас скоро появится пресс-центр для журналистов.

– Да, это действительно так, мы с нетерпением ждем. Это будет ультрасовременный, очень красивый, очень удобный пресс-центр, где мы будем проводить брифинги и пресс-конференции, он будет удобен и с технологической, и с технической точки зрения, и с точки зрения комфорта для журналистов. Там будут места для работы, доступ ко всем коммуникациям и так далее. Мы надеемся, что будет прекрасно организованное питание для представителей и телекомпаний, и так далее.

Мы ждем. Там завершаются ремонтные работы. Журналистам будет гораздо удобнее. Но опять же, ввод в строй нового пресс-центра не будет означать, что такие журналисты, как Товкайло, смогут свободно разгуливать по Белому дому.

– Когда он откроется?

– Точной даты, к сожалению, нет. Как только все будет готово. Это вопрос месяцев.

– Не благодаря ли конфликту с «Ведомостями» вы решили открыть центр?

– Вы сами подумайте, отремонтировать пресс-центр и его оснастить – сколько времени занимает? Больше года, наверное. Поэтому к «Ведомостям» – то ли к счастью, то ли к сожалению – это не имеет никакого отношения.

– Вы не считаете, что это – ужесточение режима для журналистов при нынешнем премьере, по сравнению с опытом предыдущих премьеров?

– Не считаем абсолютно. Действительно, в разные времена в Белом доме, скажем так, достаточно свободно обращались с информацией, что не совсем соответствовало закону о госслужбе, закону о гостайне, нормам сохранения служебной информации и так далее. И с формированием пресс-службы еще при [Викторе] Зубкове был здесь наведен порядок. Это не значит, что все плохо было до этого. На самом деле, все очень четко и хорошо работало. Просто [сейчас] было все упорядочено. Это никоим образом не является ограничением информации. Да, это ограничение на доступ к несанкционированной информации. Да, это так. Не секрет, что в Белом доме – огромное количество информации, ориентированной на рынок, рыночно значимой информации, информации, способной поменять котировки на рынках и так далее. И погоня за этой информацией имела место и имеет место до сих пор. Это то, что нас не устраивает и то, чему мы положим конец. Но это и транспарентность, доступ СМИ к освещению деятельности правительства – две разные вещи.

– Некоторые журналисты говорят, что теперь нет смысла ходить в Белый дом – нельзя пообщаться с чиновниками.

– (Смеется) При этом другие журналисты задают вопросы и нам, и другим чиновникам через нас – пресс-службу, и прекрасно удовлетворяют свои потребности. Я слышал от других журналистов нарекания в дни, когда – избыток информации, когда они не успевают ее обрабатывать. Как вы знаете, график премьера, его заместителей не только активный, но – ультраактивный. И я, например, неоднократно сталкивался с нареканиями: «Ребята, что же вы делаете? Мы не успеваем. Не успеваем просто поглощать такое количество информации».  Нельзя все красить в белый и черный цвета.

об изменениях в работе пресс-служб телеканалов:

На моей памяти было, как минимум, три этапа.

Первый – когда пресс-служб не было, и на меняющихся каналах не очень было понятно до конца (особенно, когда умирала система советская), кто за это отвечает. Как и неясно было, кто с кем в принципе  общается. И оттуда, наверное, идет отчасти традиция общения с [телевизионными] начальниками напрямую. Такую традицию постоянного общения и приглашение журналистов на праздники, корпоративные мероприятия, заложило НТВ времен Гусинского. В 1993–1994 годах мы узнали, что есть вот такие пресс-секретари, что у них есть помощники, что они нам что-то рассказывают и пересказывают. Они приглашали периодически журналистов и держали в поле зрения.

Постепенно таким типом пресс-служб обзавелись все каналы, и какое-то время они были в полудружеских отношениях, светско-дружеских, а не технологических. И работали они по одному–два человека, и эти отделы не разрастались в отделы промо, в отдельные сегменты, которые курировали отдельные направления вещания, или как в холдингах – отдельные каналы. До середины 90-х они были домашними. Это отчасти, может, и осложняло ситуацию – отношения были менее формальными, чем того требуют отношения журналиста и пресс-службы. А с другой стороны, давали (как и все тогда, в силу рукотворности процессов) больше инсайда. Легче общались: и нас (журналистов, специализирующихся на теме ТВ), и их было немного.

А потом появилась эта система пиаровских промо-действий, больших компаний, налаженных рассылок – это ближе к концу 90-х. И постепенно выстроилась та система, которую мы имеем сейчас.

Сейчас есть руководители пресс-служб, которые занимаются стратегией, крупными мероприятиями и допуском к телам главных людей. Есть их замы по направлениям. Есть барышни, которые занимаются больше маркетингом, рекламодателями или делят издания (те, кто занимается, скажем,  светскими СМИ или более качественными СМИ), программами или разными направлениями вещания. Это разветвленная система координат, которая мне лично полезна. Например, анонсирование очень удобно, а раньше такого массированного анонсирования накануне выхода [программ] не было.

Большие службы стали менее личностными. Из-за того, что пресс-секретари были фигурами: с первыми лицами они были если не на дружеской ноге, то, по крайней мере, на неформальной, а не на технологической, – добиться интервью или эксклюзива было проще. Хотя и сейчас для части журналистов это проблемы не составляет. У кого-то просто есть связь с начальниками. Кого-то связывают сразу. Но разветвленность изменила взаимоотношения – они стали более технологичными, формальными. И молодому человеку, который вступает в профессию и хочет прорваться, сейчас гораздо сложнее, чем было нам. Формально [пресс-службы, говорят] – да, но дают то, что нужно  компании или пресс-службе, а не журналистам. Для ленивого журналиста жизнь облегчается – вот они дают то, что можно пережевывать: они все красиво рисуют,  предоставляют финансовые данные – можно не заморачиваться. Но это не дает абсолютно выполнять свои функции журналисту сомневающемуся, задающему вопросы, вытаскивающему то, что хотят скрыть, или то, что не хотят, чтобы знали. В этом смысле журналистам стало сложнее, а пиар-службы окопались и чувствуют себя гораздо более комфортно и уверенно. И в этом смысле они выполняют работу вполне качественно. Хотя мы к ним привыкли, и без них было бы сложнее.

Начальники стали более закрытыми, и это связано как с изменившейся общей ситуацией, так и с тем, что они повзрослели, во многом стали людьми, которые реально определяют смысловые потоки. Они причислены к некой касте, с ними отдельно советуются или отдельно дают указания. Им уже давно ничего не надо доказывать. И в общем они уже давно устали от многих вопросов и сомнений, раздражающих их: не хочется в очередной раз с кем-либо откровенничать. Гораздо более удобно быть серыми кардиналами. Они уже не нуждаются в публичности. Они уже все доказали себе, окружающим и начальникам. И им вполне лениво отвечать на официальные интервью. Так, поговорить неофициально они иногда готовы, но и это происходит все реже. А интервью они дают все реже и реже, и только по концептуальным поводам.