Врага трудно оценить трезвым взглядом. Мы или демонизируем его, предполагая дьявольскую проницательность, сверхрациональность и тотальный цинизм, или недооцениваем, сразу записывая противника в глупцы. Так, например, с Соединенными Штатами: американцев в России считают то невежами, то великими махинаторами, которые следят за каждым нашим шагом и руководят любым телодвижением на постсоветском пространстве.
Между тем, по окончании холодной войны представления американцев о мире, как ни парадоксально, сильно обеднели. Казалось бы, изучай что хочешь: одни бывшие враги просто открыли свои архивы, жизнь других можно изучать хоть по интернету, хоть по прессе и ТВ, хоть методом включенного наблюдения.
Однако, рассказывает историк Дэвид Энгерман в новой книге «Знай своего врага», советология – когда-то могущественная дисциплина, вылепившая многих американских политиков, – пришла в упадок, а научные дискуссии выродились в споры о том, кто прав, а кто виноват. Американские политики все меньше знают и о России, и о мире вообще: идеи глобализации и «плоского мира» затмили необходимость изучать жизнь, культуру, политику врагов и партнеров.
Энгермана давно волнует судьба американских экспертов по России. В начале 2000-х он выпустил книгу «Модернизация с другого берега», в которой описывает восхищение американских журналистов и экономистов радикальной индустриальной перестройкой в СССР 1920-х и 1930-х – несмотря на человеческие жизни, которыми страна заплатила за эту модернизацию. И в годы холодной войны, пишет он, ученые не только информировали политиков, но и пытались удержать их от более решительных шагов по отношению к СССР.
Но если многие американцы были готовы осуждать советологов с моральной точки зрения, то они должны быть им благодарны за тщательность, с которой ученые обрисовывали образ противника, думает Энгерман. В недавней статье «Джихадология» он доказывает, что американцам нужно срочно вспоминать уроки холодной войны и приниматься за изучение Ирана, Северной Кореи, Китая и других возможных врагов.
Энгерман рассказал Slon.ru о том, чем сегодня интересна Россия в Америке, кто будет ностальгировать по Кондолизе Райс, зачем советологи изучали советские военные парады, что помешало им предсказать распад СССР, и почему лучше быть бедным, но свободным.
ПУТИН, ПУШКИН И ПЕЛЕВИН
– Похоже, что стало больше молодых американцев, заинтересованных в изучении России и российской культуры. Что изменилось? Люди в Штатах начали понимать, что знают Россию недостаточно?
– Да, в последнее время я не раз слышал, что выросло число студентов, берущих курсы по русскому языку. Чем объясняется тяга к России – политикой или культурой, – вопрос стародавний. Один исследователь (Джеффри Холдеман из Университета Индианы – Slon.ru) спрашивает: кому мы обязаны этим интересом, Путину или Пушкину? Я думаю, успехи пока довольно скромные, но если искать причину, то это – скорее, Пелевин, чем Пушкин или Путин. Студентов интересуют живость и динамизм русской культуры – особенно детей иммигрантов, которые выросли в США, но поддерживают какую-то связь с современной Россией.
– Пелевин, но не Потанин? Что насчет экономики?
– Я бы не сказал, что многие студенты интересуются Россией из-за возможностей вести там бизнес. Исходя из того, что я вижу в Университете Брандейса и слышал от коллег, люди, интересующиеся международным предпринимательством, скорее станут учить китайский.
– Вы говорили, что Кондолиза Райс – типичный советолог, и внешняя политика администрации при ней несла четкий отпечаток советологии. А ее что интересовало в России?
– Кондолиза Райс писала диссертацию об отношениях советских и чешских военных по Варшавскому договору. Ее, как и многих советологов того поколения, не очень интересовало погружение в русскую культуру и знание советской жизни, куда больше их привлекала политика. И хотя Райс стала госсекретарем через 15 лет после распада СССР, она так и не избавилась от ощущения биполярного мира. Эта система, с исторической точки зрения беспрецедентная, казалась нормальной тем, кто изучал международные отношения во время холодной войны. Это представление о расколотом мире и непримиримости врага определенно повлияло на ее мнение о том, что угрожает Америке в XXI веке.
– Что-то изменилось с приходом новой администрации?
– Реакция администрации Буша на 11 сентября была пропитана идеями холодной войны. Ключевые ее сотрудники добились высоких постов во время этого противостояния, многие – в 1970-е. Тогда люди вроде Пола Волфовица, Дика Чейни и Дональда Рамсфельда упорно сопротивлялись «разрядке». Большинство президентских администраций придерживаются довольно жестких взглядов, и вашингтонские бюрократы, занятые попытками угодить руководству, обычно не склонны его критиковать. Но даже по этим меркам бушевские кураторы внешней политики проявили особенную упертость и удивительное нежелание выслушивать какие-либо возражения. Новая администрация – шаг вперед по сравнению с временами Буша, хотя в целом работает в том же русле.
– Надо думать, такой взгляд на мир мешает и внутренней дискуссии в стране. Глава «Московского центра Карнеги» Дмитрий Тренинговорит, что политическая дискуссия в США, особенно о России и СНГ, идеологизирована сейчас сильнее, чем прежде.
– Я не так осведомлен о текущих американских дебатах насчет России и бывшего СССР, как профессор Тренин. Но, по моим ощущениям, в большинстве своем сегодняшние дискуссии похожи на разговоры 1980-х: мнения о России сильно зависят от того, на каком месте в мире люди хотели бы видеть саму Америку. В этом смысле я соглашусь, что дискуссии очень идеологизированы.
– Люди, определявшие внешнюю политику США в 1990-х или 2000-х, могли быть жесткими идеологически, но все-таки хорошо знали СССР и Россию. А вот что будет с политической элитой лет через 10 или 20? Не подумают ли люди: верните нам старую добрую Райс или Рамсфелда?
– Историком быть здорово: обычно не приходится говорить о будущем. Я сомневаюсь, что когда-нибудь мне доведется говорить о «старых добрых деньках Рамсфельда», – не сказать, чтобы он много знал о России. Но вполне могу себе представить ностальгию по политикам вроде Мадлен Олбрайт или Кондолизы Райс: обе были серьезные, думающие люди, много знающие о мире или хотя бы о самых важных его частях. Сейчас американские студенты интересуются «глобальными исследованиями» – очень популярная тема в Университете Брандейса и многих других заведениях. Но такие исследования нацелены на мир в целом и на процессы вроде торговли, миграции, эпидемий – а не на тщательное изучение отдельных частей света.
Меня угнетает, что американским ученым и студентам уже не требуется иметь глубокие знания какой-либо страны. Все это лишь укрепляет и без того позорный американский провинциализм, усугубляет дефицит знаний об остальном мире, да и дефицит интереса к нему. Даже в числе самых умных моих студентов есть такие, кто не интересуется этим. И это немного напоминает мне известную книгу о Вьетнамской войне, «Лучшие и умнейшие» – о группе политиков, считавших себя столь умными, что они не утруждали себя тем, чтобы что-то на самом деле узнать (автор книги, журналист Дэвид Хэлберстэм, рассказал, как самые блестящие представители американской элиты разработали совершенно провальную стратегию во Вьетнаме – Slon.ru).
Это немного пессимистично. Но в Брандейсе у меня есть несколько студентов, которые старались действительно погрузиться в изучение других культур и обществ, в том числе и России. Я очень надеюсь, что они смогут дать нам лучшее понимание места Америки в мире.
БУНТЫ ОХЛАДИЛИ УЧЕНЫХ
– Во время холодной войны исследования СССР и России спровоцировали тесную связь правительства с университетами. Ясно, что чиновники и военные стали лучше осведомлены о советской власти, политике КПСС и т.д., но как эти отношения с учеными повлияли на американскую политическую элиту?
– Исследования России в первую очередь выиграли от тесных отношений правительства и академического мира во время и после Второй мировой. Но выиграли не только они: целые научные области возникли при поддержке государства. Это и исследования коммуникаций, и страноведение – азиатские, африканские, латиноамериканские исследования. Азию – и особенно Китай – в начале холодной войны стали изучать на порядок активнее, где-то даже активнее, чем Советский Союз. У этих исследований был фундамент: Китай в довоенной Америке знали заметно лучше, чем Россию, главным образом из-за присутствия там американских миссионеров.
Американские ученые, эксперты по Советскому Союзу, во многом помогли смягчить американское мнение об СССР, в том числе взгляды элит, занимавшихся внешней политикой. Когда республиканцы предлагали «отбрасывание» коммунистических сил в Восточной Европе, а то и ниспровержение самого советского строя, ученые настаивали, что СССР – это стабильное общество. Более того, они доказывали, что, осознав американскую угрозу, население СССР поднимется в защиту советского флага. К середине 1950-х идея «отбрасывания» более или менее исчезла из официальной идеологии и гораздо реже звучала в политических дебатах. Не одни советологи сыграли в этом роль, но они сделали свое дело.
– Советология была адресована политическим лидерам, но повлияла ли она на мнения обычных граждан?
– Французский социолог Раймон Арон сказал американским советологам в 1958 г., что глубоко впечатлен их интеллектуальным продуктом, – но расстроен тем, какое ничтожное влияние этот продукт оказал на сознание американского общества. Я думаю, за последующие тридцать лет ситуация немного улучшилась, но в целом научные дебаты очень слабо повлияли на общественное мнение. Хотя это было одной из главных целей фондов, на чьи деньги создавалась эта наука.
– Зато сотрудничество с правительством изменило мир университетов.
– Жизнь американских университетов в 1950-х серьезно изменилась из-за укрепления связей с властью и зависимости от правительственного финансирования; связи эти возникли во время Второй мировой, но затянулись надолго. Во многих элитных университетах ученые были вовлечены в секретные исследовательские проекты или тайно консультировали правительственные ведомства, особенно внешнеполитические. Так было как минимум до президентства Кеннеди в начале 1960-х, когда несколько профессоров, в основном из Гарварда и MIT, стали работать в администрации.
Студенческие протесты 1960-х зачастую были направлены против того, что университеты впутались в вопросы национальной безопасности: вели исследования для министерства обороны, открывали лаборатории по разработке ядерного оружия и т.д. Добавились к этому и несколько скандалов, в ходе которых выяснилось, что ряд якобы частных организаций были созданы и поддерживались ЦРУ, и что ЦРУ гораздо сильнее было представлено в университетских кампусах, чем оно и ученые официально признавали. После студенческих бунтов между федеральным правительством и университетскими преподавателями сложилось изрядное недоверие.
– И кто с тех пор занимался этой работой – аналитики из RAND?
– Возникло направление прикладных исследований, отчасти представленное в университетах, но в основном – в околонаучных организациях типа RAND, Hoover Institution и Hudson Institute или десятках вашингтонских экспертных центров. Появились новые программы, больше сосредоточенные на государственной политике: программа советских исследований университетов Беркли и Стэнфорда и совместная диссертационная программа RAND и Калифорнийского университета по внешнеполитической линии СССР. Но эти студенты были не столько учеными, сколько будущими бюрократами и политиками.
– Сначала советологию финансировало правительство. Когда на сцену вышел частный капитал?
– Первые эксперименты в советологии начались во время Второй мировой войны, и обычно их вело и оплачивало федеральное правительство. Армия и флот поддерживали страноведческие программы в университетах, особенно изучение России и Азии. «Управление стратегических служб» (предшественник ЦРУ) собрало большинство ведущих экспертов по Советскому Союзу в своем отделе изучения СССР. Но по окончании войны инициатива перешла к частным организациям. «Фонд Рокфеллера», например, профинансировал первый центр российских исследований в Колумбийском университете в Нью-Йорке в 1945 г. «Корпорация Карнеги» выдала Гарварду больше $1 млн (больше $9 млн в нынешних ценах) в 1947 г. на открытие центра исследований России. А крупнейшим спонсором страноведения был «Фонд Форда». Хотя чиновники поощряли такие гранты, деньги приходили от частных филантропических организаций.
Федеральные деньги выделялись – обычно в меньших количествах – на особые исследовательские проекты. RAND Corporation, изначально созданная американскими ВВС, спонсировала новаторские исследования советской экономики и исследования советской политики, которые университетские профессора в основном отказывались признать. А сами ВВС поддерживали «Гарвардский проект» по изучению «невозвращенцев», граждан СССР, оказавшихся в Германии после Второй мировой войны. И даже когда федеральное управление образования начало финансировать центры страноведения в американских университетах в 1958 г., его гранты были довольно скромными по сравнению с грантами «Фонда Форда».
ПАРАДЫ ПОД МИКРОСКОПОМ
– Что это за исследования, которыми социологи и политологи не хотели заниматься?
– Люди из RAND считают одним из своих главных достижений книги Натана Лейтеса, в том числе «Кодекс действий Политбюро» (The Operational Code of the Politburo (1951)) и «Исследование большевизма» (A Study in Bolshevism (1954)). Это забавно, поскольку мало кто из университетских ученых относится к ним серьезно. «Исследование большевизма», например, совершенно смехотворным образом применяет тогдашние психологические идеи к анализу большевистской власти. Лейтес выделил две особенности, сформировавшие, по его мнению, большевистское мышление: скрытые гомосексуальные желания и непомерный страх смерти. Но в более поздние годы исследования RAND отличались от университетских скорее своей ориентацией на практическую политику.
– По вашим словам, одной из ошибок советологии было убеждение, что социальный статус в СССР обычно не зависел от национальности. А другие заблуждения были?
– Да, советологи серьезно недооценивали место национальности в советской жизни. Я встречал упоминания о том, как мало американские эксперты знали о людях нерусского происхождения в СССР, и в 1940-е, и в 1980-е... однако последовательных попыток изучать национальность в советскую эпоху было мало, а серьезных научных книг по этой теме – совсем мало.
Но даже учитывая это, я думаю, что американские советологи к началу 1980-х были вполне осведомлены об основных проблемах СССР: старая и негибкая политическая элита, замедление экономики и ее неспособность обеспечить базовые потребности в питании, абсолютный дефицит идеологической легитимности и сплоченности общества. Западные экономисты настолько тщательно проанализировали советские экономические проблемы, что сами советские чиновники использовали их расчеты в Новосибирске и других местах.
– Но методы их исследований далеко не всегда – по объективным причинам – давали достоверное знание. Известны истории о том, как аналитики изучали некрологи и газетные фотографии, пытаясь понять расстановку сил в советском руководстве.
– Прежде всего в 1950-е годы, до того, как у исследователей появился доступ к советскому обществу, действительно было много людей – некоторые в ЦРУ, а многие и за его пределами – которые изучали трибуны на военных парадах к 1 мая и 7 ноября, чтобы выяснить, кто из советских руководителей теряет, а кто набирает силу. Кто в первом ряду? Кого не хватает? Многие ученые-советологи с презрением смотрели на подобный анализ, который они называли «кремлелогией». Но это не остановило некоторых людей – эмигрантов вроде Бориса Николаевского, людей со связями в западных разведках вроде Карла Линдена и Роберта Конквеста – от попыток изучить внутренний механизм Политбюро по фотографиям: кто стоял, кто где сидел.
Что касается некрологов, вспомните, как мало американские чиновники знали об СССР в первые годы холодной войны, особенно до смерти Сталина. Так что ученые, конечно, использовали те скудные факты, которые могли почерпнуть из «Правды» и «Известий», чтобы понять советское общество. Hoover Institution, к примеру, провела секретный проект по созданию биографического справочника Академии наук СССР.
– А сейчас исследования СССР рассекречивают?
– В 1990-е началась большая волна рассекречивания, но с тех пор исследования становятся все более и более закрытыми... это, должно быть, знакомо российским ученым, пытающимся изучать прошлое своей страны. Одним из главных результатов стало то, что все основные оценки ЦРУ относительно советской власти – включая экономическую и военную власть – были опубликованы и теперь доступны в электронной форме. Эти докладные записки были продуктом всего разведывательного сообщества, не только ЦРУ, но и военной разведки и дипломатических ведомств. Рассекречены и некоторые другие исследования СССР: документы, которым больше 30 лет, должны быть раскрыты в обычном порядке, если они уже не затрагивают дела национальной безопасности.
К сожалению, в последнее время ЦРУ склонно зажимать документы, так что многие исследования доступны не полностью. А зачастую засекречены даже названия – то есть само существование – этих докладов, и мы даже не знаем, чего лишаемся.
– Полезной ли оказалась идея «ревизионистов», что советские институты принципиально не отличаются от западных? Какие последствия имели дебаты о том, сильно отличаются ли русские от американцев или европейцев?
– Работы «ревизионистов» были весьма разнообразны, и они добавили немало профессионализма и научной аргументации в дискуссию, которая к тому моменту зашла в тупик. Но идея, что русские по природе своей отличаются от американцев, на самом деле не была в центре этой дискуссии. Речь скорее шла о том, что советское общество и политику можно изучать при помощи тех же идей и подходов, что и западные демократии.
Политологи 1960-х придерживались слишком социологических взглядов. Они считали, что определенный социальный порядок (современное индустриальное общество) обязательно приводит к появлению определенной политической системы (демократии). Книга Джерри Хоу «Советские префекты» (1968), например, была попыткой осмыслить одну из главных идей того времени: обязательно ли индустриализация размоет политическую власть, основанную на идеологии? Мне кажется, Хоу дал верный ответ: неправильно считать, что СССР был построен по иррациональным принципам. Поэтому и не факт, что по мере укрепления технической интеллигенции и ее влияния на экономику страна бы непременно изменилась.
- Но так или иначе, распад СССР советологи не смогли предсказать.
– Они и не представляли, что случится при Горбачеве, хотя еще в 1980-1981 годах несколько ученых предсказывали, что кто-то вроде Горбачева в конце концов добьется власти и запустит серьезные перемены, чтобы СССР смог снова двигаться вперед. Но даже сам Горбачев не мог предвидеть конец СССР, так что я не стал бы винить американских экспертов – имевших меньше информации и неспособных влиять на ход событий – за то, что они не предсказали 1991 год. Большая ошибка западных ученых была, пожалуй, лишь в том, что они и представить не могли, что система действительно рухнет. Они предполагали, что она будет кое-как сводить концы с концами еще долгие годы.
– В вашей книге «Модернизация с другого берега» рассказывается, как ускоренная советская индустриализация восхитила американских экспертов. Это ведь похоже на тот энтузиазм, с которым специалисты по России встретили распад СССР. Разрушение общественного порядка тогда тоже воспринималось в Америке как неизбежный побочный эффект модернизации?
– Вы правы, что есть связь между американским отношением к российскому обществу в 1930-х и в 1980-х и 1990-х. Но я думаю, что во втором случае американцы были не столь снисходительны к насилию, как в 1930-е. Да и все-таки, перемены 1980-х и 1990-х, какой бы удар они ни нанесли обществу, были не столь опасными и смертоносными, как 1930-е. Но готовность американских наблюдателей согласиться с человеческими жертвами все же сближает эти две эпохи.
Некоторые экономисты в 1980-х, мало что зная о российской жизни и институтах советского общества, настаивали, что только «шоковая терапия» может создать рыночную демократию в бывшем СССР. Они повторяли знаменитую фразу Джозефа Шумпетера о капитализме как созидательном разрушении, но думали больше о разрушении, чем о создании жизнеспособной экономики. Но как бы плохо это ни было, это все же лучше, чем повторять слова одного американского экономиста, написавшего в 1932 г., что России голод на пользу (“starving itself great.”)
НЕИЗВЕСТНЫЙ ИРАН
– В статье «Джихадология» вы пишете, что американскому правительству стоит помнить уроки холодной войны и опыт изучения противника, работая над политикой в отношении таких стран, как Иран, Китай и Северная Корея.
– По окончании холодной войны программы страноведения стали наталкиваться на все новые и новые трудности, и способность американских ученых (и тем более студентов) понимать, как живет остальной мир, оказалась серьезно подорвана. Так что да, знания американцев о нынешней ситуации в Иране весьма неудовлетворительны по сравнению с тем, что мы знали об СССР. Должен признать, впрочем, что у меня нет доступа к изрядному количеству все еще засекреченных исследований об Иране.
– Вы настаиваете, что нужно выделять больше денег на исследование этих стран и их культуры. Касается ли это России?
– Да, я думаю, важно изучать весь мир, не только непосредственные угрозы. Ведь мы никогда не знаем, где и каким образом проявит себя следующая опасность. Кроме того, мы учимся лучше взаимодействовать с друзьями – не только с противниками – если мы понимаем их культуру, историю и политику.
– А Обама хочет, чтобы Америка лучше знала Россию?
– Президент Обама сейчас столь сосредоточен на других делах, таких как рецессия и здравоохранение, что сложно уловить какие-то конкретные задачи для американских исследовательских университетов. Хотелось бы думать, что он будет открыт к этому и сможет подтолкнуть исследования в таком направлении, но в конечном счете инициатива должна идти от ученых, а не от политиков. Я все еще думаю, что ученые и правительство могут сотрудничать эффективнее, чем сейчас. Но такие договоренности потребуют другого отношения и от тех, и от других, и сомневаюсь, что это произойдет скоро.
– То есть у социальных наук нет столь явно политических задач, как во время холодной войны? Ее окончание дало науке больше свободы (хотя и меньше денег)?
– Я бы сказал, что у большинства ученых в общественных науках и не было «явно политических задач». Хотя в ретроспективе мы видим, как их исследования зависели от текущей политики, все же они бы настаивали, что это настоящая научная работа. И в 1990-е появилось четкое понимание, что политического давления на ученых меньше, хотя у этого есть и обратная сторона: сокращение финансирования. Да, думаю, это что-то вроде освобождения через обнищание.
– Но в каком-то смысле политологи и социологи сегодня чувствуют даже больше давления – из-за сложной системы финансирования и необходимости «продавать» свои исследования самым разным аудиториям. Возможно, ощущение угрозы (или несправедливости) и политическое давление иногда необходимы, чтобы добиваться научных прорывов?
– Многие политологи, которых я знаю, – в том числе в самых престижных университетах – реально чувствуют свободу. От них больше не требуется быть политическими обозревателями и комментаторами, они могут вернуться к своим научным книгам и статьям в университетской «башне из слоновой кости». На месте советологии возник новый околонаучный мир, в котором и изучают практическую политику. Я согласен, что острота советской угрозы в 1950-х была одной из причин того научного успеха – но это не единственный ингредиент.
Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
научная проституция:) дайте грант и я напишу что-нибудь заумное про руских и коммуняк:))) типа что они латентные гомики. У них даже фобии и ксенофобия рождаются в околоначных кулуарах и должна иаеть научную обоснованность, либо это прагматизм протестант-методиста, либо это надо лечить в стационаре
RSS
2
экспорт в блог
Однако, рассказывает историк Дэвид Энгерман в новой книге «
Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
