Леонид Парфёнов не покинул НТВ вместе со многими коллегами, недовольными переходом прав собственности на канал от Владимира Гусинского к «Газпрому». И именно работа вместе с приглашенным «Газпромом» гендиректором Борисом Йорданом принесла Парфёнову славу суперзвезды общественно политического телевидения – его передача «Намедни» была чемпионом рейтингов.
Тем громче было скандальное расставание с каналом – Парфёнов уволился из-за разногласий по поводу сюжета в своей передаче – он, несмотря на протесты руководства, поставил в эфир интервью вдовы убитого «вице-президента Ичкерии» Зелимхана Яндарбиева.
Через полгода после ухода с НТВ Парфенов сделал неожиданный и рискованный шаг: стал главным редактором еженедельника «Русский Newsweek». В журнале он работал три года, сделав его лидером общественно-политических СМИ. А затем ушел, чтобы заняться собственными проектами.
В интервью Slon.ru Парфёнов рассказал, как ушел с ТВ, какие журналисты профессиональнее – пишущие или снимающие, и кто звонил на телеканалы, чтобы не допустить его возвращения на телевидение.
– Вот вам предложили возглавить Newsweek. Как вы это восприняли?
– Мне было интересно, я подумал: «Что же я могу сделать такого, что люди, сегодня выпускающие журнал, не делают, не могут, не чувствуют, не понимают...» Мне показалось, что я могу какую-то эмоциональность принести, которой явно не хватало – слишком рассудочным журнал выглядел. Хотелось, чтобы визуально это было поярче...
– Акционеры требовали от вас каких-то бизнес-показателей?
– Нет, про бизнес-показатели не говорилось специально. За бизнес-показатели больше ответственен генеральный директор. В конце концов, я не запускал журнал. Поэтому оценки, нужен ли он на рынке, – делались раньше.
С американцами я больше общался (больше, чем с немецкими акционерами из Axel Springer – Slon.ru), потому что в той эмоциональности, драйвовости, в том ощущении молодом, которое, как мне кажется, излучал «Русский Newsweek», был контраст с американским. Американский все-таки – на гораздо более взрослого, серьезного и немодного человека (в самом широком смысле этого слова) рассчитан, нежели на потенциального читателя такого журнала у нас.
Конечно, возраст читателей у нас будет в районе 25 – 35, а «у них» – 35 – 55, скорее. И у нас просто все совсем другое. Об этом мы с ними много говорили, но они почти всегда с пониманием относились к тому, что Россия – страна более рискованная, более молодая (применительно к читательской аудитории), более ершистая.
Там были моменты, которые смущали, но про все удавалось договориться. Нет, это было интересно делать.
– А реклама, распространение на вас совершенно не висели?
Нет, распространение на мне не висело, а реклама висела в том смысле, что я в ней снимался – пока ее можно было давать [на федеральном ТВ]. Где-то год это продолжалось. Но после обложки Newsweek «50 лет борьбы с культом личности», где Путин держит зонтик над Сталиным, этого не стало.
Я еще ездил по городам, были разные встречи... Я, понимал, что потенциальную аудиторию нужно «раскачивать» прямым контактом.
Общественно-политическая журналистика ведь вообще не очень востребована в России, а еще более принципиальная проблема – в том, что советская традиция чтения периодики ушла, а никакой новой цивилизационной привычки за это время не возникло.
– Вы были читателем журнала «Итоги», который прежде с Newsweek выходил?
– Да, конечно. Мы были коллегами, это же было в одном холдинге, в «Медиа-Мосте». И я знал про «Итоги» еще до запуска. До выхода первого номера, помню, мы шли по бульвару с [будущим главным редактором журнала Сергеем] Пархоменко, который мне рассказывал, что это будет за журнал.
Более того, я программу «Намедни» называл «телевизионным «Ньюсвиком», видел ее, как еженедельник, главным образом, общественно-политический.
– В чем подход западных акционеров отличался от наших – в общении, в требованиях?
– Это то, что существует, как я понимаю, в «Ведомостях» и еще буквально в двух – трех случаях в России, – это разделение генерального директората и редакционной политики.
Во всех остальных случаях – что ты за генеральный директор компании, если не можешь снять или поставить материал? Как это может быть только делом самой редакции? Это ересь – с российской точки зрения, – потому что на ковер куда-то за какой-то материал вызовут гендиректора. И [вызывающему на ковер непонятно], почему это гендиректор не может повлиять на то, чтобы материал был таким, сяким или чтобы его не было вовсе?
А в «Русском Newsweek», конечно, было очень ясно, спокойно и деловито: вот – кесарево, вот – богово.
– Вы лично написали всего несколько текстов для Newsweek, за исключением редакторских колонок. Вам сложнее было писать, чем говорить?
– Не в этом дело. Мне просто казалось (и я был убежден в этом), что я напишу по своему обыкновению комментарий такой страстный, – другого слова не подберу, – и он будет так эмоционален, так будет выпирать, – что на фоне объективистского тона остального журнала, будет казаться: «Вот здесь мы как будто притворялись и объективно излагали, а тут мы ка-аа-ак ска-а-азали, что мы думаем на самом деле».
Самый первый текст, который я написал, был, когда умер Иоанн Павел II. Заголовок был «Остались мы без папы» (очень он мне нравится).
Я тогда посчитал, сколько раз прежде его снимал – 7 или 8, у меня были какие-то впечатления о нем еще тогда, когда ожидался его визит при Горбачеве, который с ним встретился в 89-м году. Накопилась какая-то история...
И я написал так личностно окрашено, что все сказали: «Ой-ой-ой, давай тогда как-то сверху, на какую-то подложку серую положим. И давай поставим рубрику «Личное».
Можно посмотреть сейчас тот номер, и будет видно, как журнал сделал все, чтобы показать: «А это является личным мнением главного редактора, к чему остальной журнал никакого отношения не имеет».
– За все это время не было ни раза проблем с редакционной политикой – в смысле попыток чужого влияния?
– Принципиально, нет. При том, что за это время ситуация становилась такая, что простой объективистский взгляд на действия власти, например, становился в российском контексте оппозиционностью.
Выглядело оппозиционным, если мы все время пишем про то, что «Единая Россия» – эдак, выборы – вот так, а здесь – все предопределено Кремлем. Да, так и есть – но в контексте российской журналистики это выглядит оппозиционно, потому что указывать «Единой России», что она какая-то такая, позволяет себе еще пара изданий. А 98 остальных из 100 пишут, как мудры и ответственны решения партии.
Но это ни разу не вызывало никаких серьезных нареканий. Я думаю, что у властей просто, видимо, существовало решение, что тираж журналов «Коммерсант-Власть» или «Русского Newsweek», или тех же «Ведомостей» – весь идет людям, все равно не верящим новостям федеральных телеканалов. Потому – ну, и пускай!
Во всяком случае, я приглашался на всякие кремлевские встречи без проблем. И, по статусности своей, поздравлялся первыми лицами государства с Новым годом, с Рождеством, с Днем России и, по-моему, еще с чем-то. Как минимум, два раза в год я получал от всех ньюс-мейкеров поздравления – просто потому что входил в список главных редакторов.
Никто ни разу не попросил меня чего-то снять, остановить, не поинтересовался: «А что там у тебя будет?»
Бывало, что говорили: «Ну, ты даешь, ну, ты вообще...». Как-то сказали: «Ведь он знает, что это нельзя, и опять это делает!», но это было сказано на уровне «горбатого могила исправит».
Тут, скорее, моя репутация вот этого горбатого, которого исправит могила, срабатывала. Но, в принципе, существуют решения, что раз это издание с заявленным тиражом в 50 000 – 60 000 экземпляров – ну, и пускай.
– До сих пор?
– Видимо, да. Судя по тому, как пишет «Newsweek», и как пишет «Власть», очевидно, это решение продолжает действовать.
– А вы почувствовали больше свободы, если сравнивать с телевизионным опытом?
– Нет, на телевидении ведь мне тоже никто ничего не запрещал. По причине вышеупомянутого горбатого. А как только стали запрещать, это все и вылилось в скандалы, которых было всего-то два. Было два прямых запрета: [сюжет о сбежавшей в Лондон журналистке и авторе книги о Путине Елене] Трегубовой и [интервью] с вдовой Яндарбиева.
Вот и все. На этом мое телевидение закончилось – после 18 лет работы в Останкино. Так чего мне? Я свободен, словно птица в облаках.
– Когда вы «сливали» заявление руководства с требованием снять сюжет про вдову Яндарбиева, вы предвидели такую реакцию? Предсказывали ее?
– Это было неважно.
– Но вы были готовы...
– Да, я был готов ко всему.
– … уйти?
– Не то чтобы уйти. Я не собирался уходить специально. Нет, я уже много раз это говорил – если убили человека, то интервью берется у вдовы. Если интервью не берется у вдовы, значит, это не журналистика. Я добивался этого интервью. Она же не хотела его давать. Уговаривали! Она согласилась, что будет только в парандже, причем, в такой глухой...
Я только в этих стандартах работаю. А если этих стандартов нет, то меня работа не интересует. Не надо называть журналистикой то, что ею не является.
– Гендиректорство Сенкевича на НТВ было для вас худшим временем работы?
– Я не очень контактировал ни с одним из генеральных директоров. Даже и с Йорданом тоже, хотя с ним мы по-человечески дружили (но больше тогда, когда его сняли, чем тогда, когда он был гендиректором).
Нет, я работал как-то сам. Когда фильмы снимал – совсем сам. То есть [Олег] Добродеев, или [Евгений] Киселев, или [Игорь] Малашенко видели это более-менее тогда же, что и телезрители. «Пушкин» был готов к эфиру и за день до этого Добродеев, посмотрев начало первой серии, сказал: «Ой, это все будут смотреть, хорошо-хорошо», и все.
Я – кошка, гуляющая сама по себе.
Словом, мне [общение с генеральными директорами] было не нужно. Решение, что программа или фильм будет, приняли? Ну и все – мы его делаем.
Я так и сейчас фильмы снимаю – мы разговариваем с [гендиректором «Первого канала» Константином] Эрнстом на берегу, что называется. Сегодня, например, ему про Зворыкина что-то показывал, объяснял.
Мне не нужен генеральный директор для того, чтобы сделать фильм, – кроме сметы, конечно. Это я, скорее, нужен генеральному директору, чтобы сделать фильм, извините за нахальство.
– И у вас ни разу за ваши телевизионные годы, а потом во время работы в Newsweek, не было ощущения, что вы делаете что-то не то... Что это может как-то так потом выстрелить, что, может, лучше уж не надо?
– Нет, не было. Нет. Я делаю то, что мне интересно, и в этом смысле я, наверное – везунчик и баловень. И только когда мне интересно, и я делаю это свободно, только тогда у меня получается.
Так себя избаловал, видимо. Другие, наверное, могут... Я не задумывался: «Ой, ведь это мне боком выйдет». Я сам себе боком выхожу, получается. Ну, а чего на себя-то злиться?
– Если вспоминать Newsweek, были какие-то особенно «нервные» моменты?
– Есть три вещи, которые связаны с мои опытом в Newsweek этих трех лет.
Первое – до какой же степени общественно-политический формат все-таки не востребован в стране, отчасти от того, конечно, что нет общественно-политической жизни. Зачем тогда нужна общественно-политическая журналистика?
Вот посмотришь, у поляков была какая-то осень выборная: то Качиньский один, то Качиньский другой, то Туск... И это все – обложки польского Newsweek, которые мы получали.
А у нас представьте Миронова или Грызлова на обложке... Ну, кто это будет покупать? А там было понятно, что это – страсти, от которых зависит жизнь, что люди спорят, что они хотят этих физиономий, хотят обсуждать их... Это – первое.
В принципе, все так успокоились [в стране], (это были самые-самые тучные годы, я ушел из журнала почти два года назад), а тут вот что-то эти недовольные из Newsweek, которые что-то выискивают, что-то доказывают, и это не так, а это сяк. Зачем?
Вторая вещь, которая очень важна, – уровень качества печатных журналистов (я это всегда знал, конечно) – выше, чем на телевидении, и вообще – это более тяжелый хлеб...
– Какие редкие для телевизионщика слова!
– … Но этот разрыв превзошел все мои ожидания.
Есть очень одаренные в телевизионном отношении люди, и тут – особый дар, который связан с тем, как человек может существовать в кадре. И просто журналистские навыки могут не быть решающими. Важна телегеничность какая-то, предрасположенность психофизическая...
А в целом, если посмотреть, что называется, на перья, на рабочих лошадок, то, конечно, в прессе уровень гораздо выше.
И третье, что для меня самого было очень важно... Я всегда любил фотографию и дизайн, и как это все выглядит. И этот опыт оформления полос, разворотов, того эмоционального посыла, который идет от печатного издания, я активно применяю, выпуская уже третий том книги «Намедни».
– Вы делали интервью для Newsweek с Константином Эрнстом. Чувствовали при этом какую-то внутреннюю проблему? (Эрнст и Парфенов давно дружат – Slon.ru)
– Костя тогда на сессии Национальной ассоциации телерадиовещателей первым признал падение телеаудитории в возрастных сегментах от 15 до 25%.
Это все чувствовали. Все живут и слышат вокруг: «Ой, я ящик больше не смотрю. Мы телевизор вообще выкинули. Да зачем это надо? Вообще нечего смотреть. Да что они показывают и за кого они нас все держат?».
И когда Костя, главный игрок на телерынке, впервые это сказал, я ему тут же позвонил. Это был инфоповод. Эта публикация была в годовом номере, и это было одним из трендов года. Я его тут же уговорил. И в ночи, чуть ли не в два ночи – Макс Новиков снимал, очень беспокоился, что по фону будет большая темень, – мы сидели в той части «Пушкина», которая круглосуточно не работает (уже даже возможности не было никуда приткнуться). Утром я это дописал, и оно пошло.
По-моему, там очень откровенно было сказано – про кризис доверия [к телевидению], про утрату аудитории, про ее уход.
– А действительно ли это решение Суркова – не пускать вас на экран, кроме как в развлекательных программах «Первого канала»?
– Я не знаю. Не знаю. Думаю, это не его решение.
– Не его?
– Нет.
– А вы никогда не пытались спросить у Эрнста?
– Зачем? А вы думаете, ему кто-то говорит? Это – интуитивно понимаемые вещи, очевидно. Меня не интересуют слова, меня интересует дело... Хотя известно, что за все ответственно первое лицо.
Что о себе-то жалеть? Жалеть, что нет тележурналистики в стране, – да, стоит. Жалеть, что вообще ситуация в медийном пространстве недостойна европейской страны, христианской цивилизации (так бы я выразился), стоит.
А у меня всяко бывало. Могу тоном пожившего человека сказать: «У нас бывали времена, а уж как вы теперь поживёте»...
Применительно к телевидению я часто оказывался в ситуации, когда нельзя делать сейчас то, что ты хотел бы делать. Просто потому что телевидение – дорогое, потому что есть эфирные задачи канала в целом, есть условия – команды, денег, сил, времени.
Я всегда понимал, что про 200 лет Пушкина я снимаю пятисерийник, а про 100 лет Набокова тогда же – одну серию. Это – телевидение, оно живет такими величинами: публика согласна, что Пушкин – наше все, а доказать, что Набоков... Надо тогда это в «Новое литературное обозрение» писать. Это нормально – законы жанра.
– Вы отрицаете, что Эрнсту звонят из Кремля?
– Послушайте, я не знаю – ему ли звонили, он ли ходил... Меня интересует результат. Ну зачем я буду подставлять людей? Вы редко сталкиваетесь с ситуациями в жизни, когда вам не отказывают, но то, что вы хотите, не происходит?
Я использую ту возможность, которая есть. И говорю: профессия – тележурналист, страна – Россия, год – 2009-й. Вот – пожалуйста, делаю роскошный двухсерийный фильм про Зворыкина. Был замечательный (для меня, во всяком случае) двухсерийный фильм про Гоголя. К «Гоголю» претензии есть? Нет.
– А что вы считаете главным в той работе, которую вы сделали и в «Newsweek», и в «Намедни»?
– Нет, у меня нет такого: «Как сейчас помню, замечательный был у меня эфир во второй половине февраля такого-то года, а потом мы сильно выступили во второй декаде августа следующего года». Нет, это как-то сливается в одно ощущение работы.
Хотя я перед уходом из Newsweek сделал принты шести обложек, в создании которых принимал участие, и которые мне особенно дороги.
– Тяжело было руководить пишущими журналистами...?
– Я думаю, что им было труднее.
– … после телевизионного опыта?
Я на телевидении особо никем не руководил. Это они (журналисты Newsweek – Slon.ru) насторожились – что взяли конферансье, чтобы он...
– … торговал лицом. Так об этом говорили.
– Да, я прекрасно это понимал. Кто-то, наверное, остался с этим убеждением, а кто-то наоборот, нашел какие-то плюсы в том, что я могу добавить к этой работе. Довольно много народа благодарили. И личные отношения, человеческие, с людьми, которые сейчас руководят журналом, у меня сохранились – и с [главным редактором Михаилом] Фишманом, и с [его замом] Степой Кравченко.
А то, что «конферансье пришел мордой торговать», почти открытым текстом говорилось. Ну, им тоже было надо показать, что в гробу они такого видали.
– Что мы – профессионалы, к которым варяга прислали!
– Мне очень нравится название рассказа в «Денискиных рассказах» Драгунского – «Не хуже вас, цирковых».
– Ушли потому, что приелось?
– Ушел потому, что мне все-таки интереснее всего мои собственные проекты. У меня тогда накопилась какая-то сумма дел, которыми мне хотелось заняться. Я бы не смог снимать 60 съемочных дней только на Урале, в экспедициях – четырехсерийный «Хребет России» (сейчас в конце третьей серии только находится монтаж).
Я бы не смог снять «Гоголя», не смог бы выпустить «Намедни» (сейчас уже выйдет третий том).
То, что я сделал как автор, уйдя из Newsweek, исключает пять офисных дней в неделю на рабочем месте в редакции.
Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
Все красиво и замечательно у господина Парфенова, и дай Бог ему здоровья. Но вот тот самый сюжет о Яндарбиеве был очень не вовремя. Как раз перед судом над людьми, которых обвиняли в убийстве этого самого Яндарбиева. И специалисты по Ближнему Востоку вслух через СМИ просили всех накануне суда не давать вообще никаких материалов на эту тему, иначе это могло так или иначе повлиять на приговор, и людей могли приговорить к смерти. Тем не менее Парфенов этот сюжет поставил. Когда Познер в прямом эфире спросил его, понимал ли он, что его поступок может лишить жизни его соотечественников, Парфенов долго пытался уйти от ответа, рассказывал, что, мол, он журналист, и должен говорить всю правду, но в итоге на прямой вопрос "Понимал или не понимал?" вынужден был ответить, что да, понимал. Это сильно изменило мое к нему отношение – ради рейтинга (а чем еще была вызвана необходимость поставить этот сюжет именно в этот день?) он готов закрыть глаза на весьма серьезные вещи. И это определенным образом его характеризует. Или я ошибаюсь?
"Понимал" не значит "не ответственность". Судить СМИ за решения, принимаемые ответственными и вроде бы взрослыми людьми, – это типичная подмена понятий. Шантажист так же говорит: "принесите мне миллион долларов за голову вашего сынишки, иначе сами будете виноваты в его мучительной смерти". Логично? По-моему, нет.
Мы тут, в Слоне, проверили Ваши слова... (Честно признаться, мы забыли о таком интервью Парфенова: сейчас, спустя годы, даже представить себе страшно – Парфенова в роли интервьюируемого на Первом канале, да еще у Познера, да еще и на такую чувствительную тему).
Вопрос Ваш очень важный и имеет право на существованивание – должен или не должен журналист делать что-то, если это угрожает свободе или жизни людей? У нас ведь вообще нет стандартов профессии в стране, это – проблема. Но это другой вопрос, хотя, может, и важнее, чем повод, по которому я Вам пишу. А я о том, что расшифровка беседы Парфенова с Познером не дает нам того ответа, на который Вы ссылаетесь.
ПОЗНЕР Леонид Геннадьевич, вот ваше столкновение с руководством НТВ было связано с тем, что вам запретили дать на европейскую территорию страны интервью с вдовой Яндарбиева. Это так?
Леонид ПАРФЕНОВ: Да.
ВЕДУЩИЙ: Вердикт относительно вот этих двух российских граждан, которых судили в Катаре, еще не оглашен и вы знаете, что по законам Катара родственники убитого могут простить тех, кто совершили убийство, даже если их приговорили к смертной казни, могут их простить и их могут освободить. В этой ситуации были люди, которые считали, что лучше вообще не трогать эту тему, пока не будет подведена черта, даже если на один процент можно повредить, лучше не трогать. Вы не согласны с этим взглядом?
Леонид ПАРФЕНОВ: Прежде всего, я, при всем уважении к нашей профессии, не верю, что в Катаре отслеживают репортажи программы "Намедни".
ВЕДУЩИЙ: А в Москве посольство не отслеживает, вы думаете? Не сообщает, что...
Леонид ПАРФЕНОВ: Суду?
ВЕДУЩИЙ: Нет, руководству Катара, не знаю.
Леонид ПАРФЕНОВ: Не думаю. Кроме того, уж если об этом, о несколько восточном законодательстве, по которому родственники убитого могут простить, то в этом интервью госпожа Яндарбиева единственное что говорила, она говорила... несколько раз она повторила: я не кровожадная, как Аллах рассудит, так пусть оно и будет. Оно не было враждебным и нотки враждебности, если были, мы бы не стали давать. Это интервью в большей степени было посвящено, что это такое, эта вот чеченская миграция в Катаре. Ведь довольно много было у нас информации о том, как там находится Яндарбиев и какая ему помощь оказывается, какой статус ему был предоставлен и так далее. Это мне казалось существенным, учитывая, что резонанс по поводу этого процесса очень большой.
ВЕДУЩИЙ: Конечно. Значит, все-таки вам казалось, что показ этого интервью ни коим образом, никак, ни в какой-то даже доли процента не может каким-то образом навредить вот этим нашим гражданам?
Леонид ПАРФЕНОВ: Нет, я не думаю.
ВЕДУЩИЙ: Вы так считаете?
Леонид ПАРФЕНОВ: Я не верю.
вся расшифровка – здесь http://1tv.ru/owa/win/ort6_main.main?p_news_title_id=67396&p_news_ razdel_id=102&p_pagenum=1
Да. И еще добавлю. Чтобы быть правильно понятной. Про свой теоретический вопрос я рассуждаю не в контексте той истории.
А в контексте той истории давайте признаемся честно: мы так и не знаем доподлинно о том, каков мог быть вред и был бы он, если бы интервью вышло на Москву. И почему он, этот вред, такой географически выборочный? На орбиты сюжет вышел, но ничего, слава богу, не случилось. По крайней мере, публично неизвестно. И неужели посольские (если продолжать мысль Познера про посольских, которые передают себе в страну что-то) не могут отследить выход программы на Дальний Восток? Это все вопросы. А факт такой: нам, журналистам, так и не прояснили – почему нельзя показывать сюжет. А зрителей программы запугали неким вредоносным вредом, который якобы мог нанести журналист. Общество это не возмутило, как мы знаем.
И вот хочется понять. Вы сами знаете доподлинно о том, существовала ли эта угроза в реальности? Или спецслужбам просто не хотелось публичности?
Означает ли это,с вашей точки зрения, что сегодня при обсуждении смертной казни журналист транслировавший любое высказывание в ее поддержку (напр г-жи Слиски) безнравственен? Получается, что такие действия могут привести к лишению жизни наших соотечественников. Соответственно любые интервью с родственниками потерпевших тоже недопустимы?
Денис, давайте без демагогии. Там шла речь о конкретных людях и конкретном деле, и суд мог признать их виновными и приговорить к тому или иному наказанию. Так вот интервью на НТВ могло ужесточить приговор до смертного конкретным людям. И несмотря на это господин Парфенов его поставил, хотя специалисты через СМИ просили от подобных вещей воздержаться. Что касается поддержки или нет смертной казни – это дискуссия о том, какими могут быть меры наказания за те или иные преступления. А вот кого приговаривать к смерти в соответствии с законом, если такой будет принят, будет решать суд. К чему передергивать сказанное? Еще раз, для вас, повторюсь: речь о личных качествах господина Парфенова и моем личном к ним отношении. Я считаю, что в этом случае ради рейтинга Парфенов увеличивал риск смертного приговора нашим соотечественникам, пусть даже и на полпроцента. При этом не имея доказательств в виновности конкретно этих людей. И либо думать об этом не хотел, ему все равно было, либо, судя по стенограмме его интервью, все же понимал, что делает, а потом еще и пытался уйти от ответа на прямо поставленные вопросы. Лично мне такая позиция глубоко несимпатична.
Здесь нет никакой демагогии. Есть люди, которых судят. В общем-то за пакостное преступление, жертвой которого стал в т.ч. ребенок. Тема эта актуальна для России, так как все фигуранты имеют непосредственное отношение к нашей стране. Журналист освещает этот процесс. Вы говорите, что его действия могли иметь негативные последствия для обвиняемых. Само утверждение, как минимум, спорное. Но мой вопрос не об этом. Сегодня судят обвиняемых в убийстве Маркелова и Бабуровой. Любая публикация о российских наци может негативно повлиять на приговор суда. Значит ли это что надо воздержаться от статей о скинхедах, поскольку есть вероятность ужесточения приговора? В свете возможного возврата смертной казни, обвиняемые могут получить "вышку" так что ситуация абсолютно аналогичная. Я лично считаю, что от суда надо требовать справедливого приговора, а от журналиста – всестороннего освещения событий. В противном случае происходит то, что мы видим сейчас: журналисты все больше пишут про звезд и "тачки". И денег больше и уважение в обществе.
Наталье Ростовой и Mragel: Собственно, я никого не сужу, я сказал лишь о своем отношении ко всему этому. Да, мы доподлинно не знаем, повлияла эта передача на решение катарского суда или нет. Хорошо, если нет. Но вопрос был в другом: стоят ли рейтинги риска, что кого-то из-за передачи могут приговорить к смерти. Поставьте себя на место подсудимых и их родственников (а ведь мы доподлинно не знаем, они ли взорвали Яндарбиева). Это лишь вопрос совести журналиста или редактора, решающего: ставить интервью или нет. Я бы руководствовался принципом "Не навреди" в данном случае. Тем более, что и руководство, мягко говоря, не заставляло ставить интервью в эфир. Так что это был в чистом виде личный выбор господина Парфенова. И мне лично этот выбор не понравился.
Ну так ведь это главный вопрос. "Не навреди" – хороший повод заставить журналиста не говорить вообще ничего. А вред точно будет? Или все же вредом этим кто-то спекулирует?
Наталия, ну что вы все "заставить". Если вы внимательно читали, я не об этом. Я о личном выборе каждого журналиста. То, что его потом под этим предлогом выгнали – это следующий вопрос. Но ведь и сам должен думать, что может произойти после того или иного сюжета. Тут сам каждый для себя решает, у каждого свои моральные границы. А отношения с начальством – это несколько из другой оперы. Еще раз повторюсь: в данном случае мог ведь не ставить интервью, зная, что людям это может навредить, но ради рейтинга поставил. А потом неубедительно оправдывался в прямом эфире. И ведь не перед начальством оправдывался.
Ладно, мы, видимо, не договоримся. Просто искренне не понимаю, что могло произойти после того сюжета. Вот что? Не произошло ведь – даже с показом по орбите?
Он, видимо, все же подумал – если уж пошел на это (время у него было, с учетом напряжения начальства вокруг сюжета). И, видимо, взвесив, решил, что вреда не будет. Я так вижу его логику.
Но это все же лучше у него спросить. Но он пошел, предполагая, что нам с вами, как зртелям, важно знать, что происходит вокруг убийства. Да, мог бы смолчать, а он журналистикой решил заняться... Эх!
И впрямь мы с вами говорим на разных языках. Но это не страшно, главное, чтобы людей из-за этого к смерти не приговаривали. Можно ведь было сюжет этот и после суда поставить, тем более, что интервью и впрямь интересное. В общем, окажись Вы или я в такой ситуации, приняли бы, видимо, разные решения. На то и плюрализьм.
Я не знаю, как поступила бы я – думаю, я знаю все же меньше, чем Леонид Геннадьевич о той истории :-) А Вы журналист?
Да, и еще. Насчет представить себя... Их – конкретных людей, с их родственниками, все же судят за убийство. Ставка высока, да. (Я – противник смертной казни в принципе).
В то же время есть вдова – уже убитого. Которая не призывает ни к чему незаконному. И на ее месте тоже можно представлять себя...
Но вопрос, от котрого вы отклоняетесь, все же ключевой – вред быть мог? Или – это спекуляция им?
Про меня в Яндексе можете набрать запрос, все узнаете. Про ключевой вопрос: Познер хорошо его сформулировал. Была ли вероятность хотя бы на полпроцента? Ответ: не верю. Заметьте, не верю, а не "точно знаю". Если есть сомнения, то их стоит трактовать в пользу того, чтобы не навредить людям. Но это лишь мое мнение. Можно и по-другому:как вы говорите, заняться настоящей журналистикой, и хрен с ним, что людей могут расстрелять. С полупроцентной вероятностью.
Наталье Ростовой: действительно, нет прямого ответа "Да", я уже тоже подзабыл. Но хорошо помню передачу то, как не хотел Леонид произносить это слово, стараясь найти как можно более обтекаемые формулировки. Хотя до этого многие его программы смотрел с удовольствием, человек он, безусловно, талантливый. А вот после интервью резко интерес к нему потерял.
не надоела в холуях ходить у царевичей. кто ваш бред читает. да и в намедни вид у вас был извините руки ваши тряслись и самого трясло тяжело быть на службе у господ честных журналистов остались единицы
Леонид Парфенов – это бре(Э)нд! Когда вижу на экране, ни за что не переключу. Да и автор не позволит -затягивает и заманивает))), что же там дальше, а чем дальше, тем интереснее.Вы личность, а ей компания не нужна)))
Позвольте по-наивному, по-женски...Парфенов – украшение российского телевидения. Когда живешь в эммиграции, иногда теряешь нить повествования в вопросе, кто ты, откуда ты, а главное, зачем детям прививать любовь к той стране, из которой мы с таким оптимизмом их вывезли, и от которой комок любви и горечи в горле застрял и мешает дышать...Руская история, русский язык по-над слоями русофобии и русофилии – а существует ли вообще таковое и в чьих умах...А зачем мы напихиваем своих распрекрасных детей всеми этими царями-Иванами, Ермаками, Гоголями и Пушкиными? Думаешь, а не смешны ли мы с тоннами перевозимых с нами из страны в страну потертых книг – с кем собственно можно будет обсудить все эти тома, просмаковать литературные выверты и т.д. Леонид Парфенов, словно посланец из эфира:-), дает твердое убеждение – этот КОСМОС есть, и стоит приручать детей любить нашу странную страну и ее потрясающую культуру! Вчера вот ждали всей семьей "Хребет России" – ждали-не могли дождаться, даже посмотрель кусок мутного сериала перед этим. И опять здорово! Понимаю, что тут мои восторги, может быть, и не к месту, но надеюсь что сгодятся в качестве некого позитива. Спасибо Вам, Леонид! Продолжайте, пожалуйста, радовать нас, и жена Ваша тоже пусть радует своими рецептами. Намедни приобщились к рыбным котлетам, и зарулила наша жизнь бурно и весело, чего и Вам желаем!!!
RSS
20
экспорт в блог
Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
