Памяти Сэлинджера
Жизнь великих и переживания Холдена Колфилда
Скопируйте код в ваш блог. Форма будет выглядеть вот так:
 The New York Times сообщила, что 27 января на 91 году жизни в своем доме в Корнише (штат Нью-Хемпшир), где он уединенно жил 50 с лишним лет, умер Джером Дэвид Сэлинджер, «загадочный писатель-отшельник».
Сэлинджер родился в 1919 году в семье ирландки и еврея – который, впрочем, до того оторвался от корней, что легко занимался импортом ладно бы только ветчины, – но еще и сыра, что уж совсем некошерно.
Еще в 1937, учась в колледже, Сэлинджер заявлял, что напишет великий американский роман, как это ни странно.
Забавно, что журнал The New Yorker после многих отказов принял его рассказ в 1941, а напечатал только в 1946: боялись, что молодежь попадет под воздействие персонажа, который бросил школу, и начнет ему подражать (этот набросок после стал главой «Над пропастью…»).
В войну его призвали в армию, он был отправлен в Европу и служил в разведке, ловил и допрашивал нацистов. Став так германистом, он, что неудивительно, завел с одной немкой роман и даже на ней женился. Об этой немке известно очень мало – в частности то, что она была доктором и звали ее Сильвия. Брак был, впрочем, недолгим.
Молодой писатель Сэлинджер был любимцем женщин. Среди прочих он имел роман с Уной О'Нил, дочкой Юджина О'Нила, будущей женой Чарли Чаплина. После он встретился с Клэр Дуглас, дочерью английского арт-критика Роберта Дугласа. Они поженились, она родила ему двоих детей, а после с ним развелась.
В 80-е Сэлинджер имел роман с актрисой Элэйн Джойс, по завершении которого женился на медсестре Колин О’Нил, которая с удовольствием разделяла отшельничество мужа, и потому о ней очень мало известно.
Сэлинджер был знаменит, вовсе этого не желая, даже наоборот. Он избегал общения с прессой, за редчайшими исключениями не давал интервью.Он потребовал убрать с суперобложки своих книг свое фото и велел литературному агенту сжигать письма от поклонников, не читая. В 1953 году Сэлинджер, который жил на 57-й улице в Манхэттене, навсегда покинул литературную тусовку и поселился в провинции. Он как будто воплотил мечту своего персонажа Колфилда, который хотел построить себе маленькую хижину и провести в ней остаток дней, и ни с кем не вести тупых бессмысленных разговоров. Если не считать перелома бедра в мае 2009 года, в последнее время у него не было проблем со здоровьем. Правда, после новогодних праздников ему внезапно стало хуже.
Самой знаменитой работой писателя была книга «Над пропастью во ржи» (1951), которая немедленно стала бестселлером. Ее главный персонаж Холден Колфилд, тинейджер, исключенный из школы, считает газета, в чем-то перекликается Геком Финном.
Примечательно, что Дэвид Чепмен, который в 1980 году застрелил Леннона, призвал искать мотивы его поступка на страницах «Над пропастью…».
А еще Сэлинджер издал «Девять рассказов» и два сборника – «Фрэнни и Зуи» и «Выше стропила, плотники!».
Свое убежище Сэлинджер покидал редко, выезжая разве что на отдых во Флориду и в гости к Уильяму Шону, бывшему редактору «Нью-Йоркера» (где главами печатались «Фрэнни и Зуи» и «Выше стропила, плотники!», там же вышла и его последняя работа – «Hapworth 16, 1924»), который тоже жил в уединении, вдали от суеты.
Последнее в своей жизни интервью писатель дал школьной стенгазете в 1953 году.
В 1974 году он сделал в прессе заявление, в котором просил без его согласия не печатать его сборников. Он объяснил, что любит писать, но делает это исключительно для своего удовольствия, и самое прекрасное – это не публиковать написанного.
Его иногда называли американским Толстым, который сделал даже само свое молчание красноречивым произведением искусства.
В июне Сэлинджер подал в суд на шведа по имени Фредерик Колтинг, который издал книгу, которую он объявил сиквелом «Над пропастью во ржи». В июле федеральный судья запретил издание книги в Штатах.
Privacy Сэлинджера серьезно нарушалась дважды: в 1998 году публикацией мемуаров Джойс Мэйнард, с которой в 1973 году у него был 10-месячный роман, и в 2000 году – мемуаров же его дочери Маргарет. Сын писателя Мэтью сказал тогда, что его сестра немного не в себе, и он не узнал отца в ее описании.
Бывшая пoдружка писателя, в частности, написала, что он был повернут на гомеопатии и своей диете – мороженые бобы на завтрак и недожаренная баранина на обед. Дочка уверяла, что ее папаша слишком эгоцентричен и несправедлив к ее матери, и дала длинный список его увлечений: дзен, веданта, Christian Science, сайентология и иглоукалывание. Кроме того, уверяла она, старик увлекался уринотерапией, любил выпить собственной мочи.
Исследователей творчества писателя, впрочем, больше волновали не эти экзотические сведения – им хотелось знать, пишет ли он новые тексты. Никаких доказательств им добыть не удалось, но в итоге появилось много разных легенд. Версии были одна красивее другой.
1. Он годами не писал ни слова.
2. Он без конца переписывал одно предложение.
3. Писал обильно, а после, как Гоголь, сжигал написанное. Мэйнард, бывшая сожительница классика, уверяет, что в сейфе ее бойфренд прятал как минимум два готовых романа – правда, сама она их не видела.
Как оно было на самом деле – поди узнай…
ПОЭТ И МУЗА
(памяти Сэлинджера, про которого напрямую сказано только в самом конце этого текста)
– Тысячи московских девушек могли бы выступить с личными воспоминаниями о нем! Ну и что? Я все равно решила рассказать свою персональную историю, – так начала свой рассказ известная московская тусовщица, бывшая девушка из хорошей семьи, рыжая бестия Зина N.
Может, она-таки в своем праве; возможно, без нее он не то что не стал бы поэтом, – это другое, но известным поэтом! Конечно, сотни людей теперь этим хвастают. Но кто из них собирал за ним обрывки бумажек, на которых непризнанный гений рифмовал страшными трезвыми ночами? Кто потом набивал это все на компьютере, – ночами же, тайком: он ведь не разрешал рыться в своих записях? Бумажки она к утру подкидывала ему обратно на стол, раскладывала в художественном беспорядке, правдоподобно сымитированном, и они потом, конечно, все сгинули. Без следа – как это бывает с текстами поэтов, за которыми не ходит крепкая нерусская муза, в нашем случае – полунемка-полуеврейка, и в ней непонятно еще чего больше: чувственности, размаха, загула или практичности, занудства, хозяйственной звериной тяги.
Когда поэт – это у них, видно, профессиональное – в очередной раз вошел в фазу безденежья и бездомья и трезвой пронзительной жизни, выбросившись в нее из больших дурных денег, пафосных ресторанов, VIP-залов казино, богатых съемных квартир, он как-то незаметно поселился в ее, то есть в ее родителей квартире, в дальней комнате, откуда как раз съехал ее подросший и чуть ли не взрослый сын. Незаметно въехал поэт, да так же и жил, молча и быстро пробегая по коридору в сортир и обратно и по ночам иногда прихватывая бутерброды из холодильника. Хозяйка этому очень была рада: а что, не у всех есть свой домашний, домовый поэт! Это она и подкладывала ему бутерброды, что, может, нужней поэту иногда, чем когда другие фанатки подкладывают ему себя.
Иные ситуации, которые он перед ней щедро разворачивал, были вроде совершенно спонтанными, но она долго не верила! Думала – вот, очень тонкий расчет, хочет произвести впечатление, такое, чтоб она запомнила. Если так, его затея удалась: она-таки запоминала!
Да вот, например, хоть так.
Пять утра. Пьяный поэт в стоптанных босоножках на босу же ногу, с грязной головой (девушки часто размышляют о мытье головы и, бывает, оценивают людей в первую очередь с этой точки зрения, хотя, конечно же, «быть можно дельным человеком и бегать с грязной головой») выходит с Зиной из некоего пафосного бара, где были потрачены все до копейки деньги – и ее, и его.
Сама она – в то ранее свежее утро – выглядела, как студентка, только что вернувшаяся из северного Гоа, от нее веяло пляжем и вообще легкомыслием, беспорядочностью, грехом, а точнее, развратом. Поэт захватывает с собой и бармена, симпатичного парня, – ну, куда ж тот поедет после смены, в свое Бибирево? Зачем? В смысле денег на бармена, хоть он и со смены, надежда слабая, какой-то уж совсем у него бедный вид. И тем не менее, поэт уверенно увлекает их в богатое кафе «Лукоморье», что над казино «Шангри Ла».
Там он заказывает 20 бутербродов с черной икрой и бутылку Moёt et Chandon, конечно же, brut. Икру Зина любит, а брют-таки нет. А любит она сладкую беспонтовую шипучку Asti Mondoro, но ее в заведении не оказалось. Через 10 минут поэт заказал еще один поднос с бутербродами и поменял марку шампанского, уверяя свою подругу, что Dom Perignon уж точно ей понравится, хоть он тоже brut. После он заказывал еще что-то, другие марки шампанского, и недопитые бутылки копились на столе, их сдвигали в сторону, чтоб как-то втиснуть новые. Зина с ужасом думала о неприятной сцене, которая предстоит: денег же нет, побьют и выкинут. Она хотя вроде ни при чем, но в глаз могут дать, а это огорчало больше всего. Товарный вид испортят, и как после этого в жизни устраиваться? Поэт, конечно, всем хорош, но на халявной черной икре долго же не протянешь.
После того, как они съели уже три блюда бутербродов, поэт заботливо спросил Зину, а не хочет ли она еще чего. Она просит яичницу (если что, то за дешевое блюдо меньше будут бить, да оно и вкуснее) и, конечно же, ее получает, и новую тарелку как-то втискивают между бутылками с шампанским.
Зина ест свою яичницу и думает о ценах в меню. Она в диком напряжении, потому что это место и казино она знает очень хорошо и с кем-то из его хозяев она тоже случайно знакома. Но сейчас такое дело, что эти знакомства вряд ли помогут.
Официант их оказывается латинцем, поэт начинает с ним говорить на ломаном испанском, а после они вдвоем поют Guantanamera.
Поют они, мля… А как вставать, как уходить? Точно зная, что денег нет?
Поэт, допев, отправляет своего латинца за менеджером, тот приходит и, нагнувшись, что-то выслушивает подобострастно, раз 10 кивает, а потом провожает их до двери, согнувшись в полупоклоне.
«Откуда этот невероятный респект и уважуха?», – думает Зина, она ничего не понимает, но видит, что пронесло, сразу наглеет и спрашивает:
– Так что же мы, пешком пойдем?
– Да, кстати, дайте нам машину, – говорит поэт менеджеру.
Им дают. Они едут.
Естественно, история имела объяснение, просто так ведь ничего не бывает. Девушка просто при всей своей затусованности и тертости не знала еще, что, если ты много проигрываешь казино, то к тебе там сразу другое отношение: бухло бесплатное с закуской, не говоря уж про такую ерунду, как такси.
Потом другая история – это было в начале романтических отношений, которые длились всего-то две недели. Она так про это рассказывала:
– Мы подошли к дому, где он жил, и он сказал: «Подожди меня у подъезда». Я сказала – не вопрос. Я прожила 14 лет со своим первым мужем, и это позиционировалось как открытый брак; для меня было естественно, хотя и болезненно, то, что дома можно было наткнуться на какую-то женскую вещь и еще на что-то… А тут чужой мужчина, еще никаких отношений, ну мало ли что… Пошел вперед, чтоб что-то убрать, – у меня были мысли только такие. Через пять минут он возвращается, но не для того, чтоб повести ее в койку. Нет! Он вышел с пледом и двумя бутылками: виски и Coca-Cola.
– Это что?
– Слушай, а пойдем в поход!
– Пойдем…
Мы расстилаем под стеной плед, устраиваемся на нем и весело распиваем виски с колой. Подъезд, палисадник, каменная стена. Стена, кстати, монгольского посольства – это где раньше был Дом отдыха Василия Сталина. А темно еще на улице. Машины заезжали во двор и освещали нас фарами. Там ничего такого не было, на пледе этом, просто было веселье и поход.
Потом рассвело… И мы пошли к нему.
Почему-то у него не было никогда ключа от домофона. Там был такой домофон, что без кода. Первый этаж, можно б через окно, но на окнах решетки. Мы возвращались домой не раньше четырех утра. Как войти? Обычно находили окна, где горит свет, вычисляли квартиру, звонили туда и извинялись, просили нас впустить. Однажды мы пришли, а свет нигде не горит. Что делать? И вдруг он стал карабкаться по стене, как человек-паук, и залез в открытое окно на втором этаже, на лестничной клетке. Спустился и открыл мне. При том, что он не мальчик, ему 45 лет!
– Это реально очень красивые истории… – повторяет она и вздыхает, и видно, что ей приятно вспоминать. – Я знаю точно, что каждая женщина, которая общалась с ним, вспомнит массу других красивых историй, не таких, как у меня, других, они же не штампованные, как у некоторых есть наборчик. Ну, было много всего… Был невероятный совершенно кот. Во дворе водилось много котов, и среди них был один такой черненький. Котик. И ему, видимо, объяснили, что нужно переходить дорогу людям. Он сидел в кустах, маленький такой, его еще шатает, ему трудно ходить. И когда он видел, что кто-то идет, то он выскакивал, делал рывок, – но на полпути забывал, чего хотел. Как маленькие дети, увидев какого-то жучка, идут за ним, так же и котенок этот забывал, куда шел и чего хотел. Ему надо вроде перейти дорогу, а он забывал. Мне он очень нравился, но квартира была съемная, так что взять его было нереально: поэт никогда не любил животных, по крайней мере, он про это говорил при случае.
Но!
Мы как-то поехали к его другу, а там кошка только окотилась, остался черный котенок, совсем крошечный, он с пола запрыгнул ко мне на колени, полежал, а потом перешел к поэту на колени. Они как-то так общались с этом котиком интересно… Но, в конце концов, мы уехали, конечно же, с пустыми руками. Я и по дороге ныла по поводу этого котенка, и дома тоже. Он слушал, слушал, а потом сказал: «Я щас приду». И вот он вышел во двор – я могу сказать, что это случилось в один прекрасный вечер – и оттуда принес это маленькое черное животное домой. Он его долго и упорно стирал в раковине. Постирал… Высушил… Я была, конечно, счастлива! Он сделал это для меня! Не любя, причем, котов совершенно, можно сказать, что он этих животных ненавидел, но просто не душил их при мне, как Полиграф Полиграфыч Шариков. И вот, котенок переночевал у нас… Однако же утром мы почему-то поняли – и он, и я – по каким-то признаками, которые невозможно словами выразить, что это «не наш» котенок, – и мы его отнесли назад, во двор. Там мама-кошка, полно всяких котов и разных котят… Ему там было лучше.
Господи, как я люблю кошек. Я их всегда держу. И сейчас тоже. Вот все удивляются, что у меня не пахнет вообще, хотя в доме кошки, – не пахнет, наверно, потому, что муж два раза в день убирает. Странно, но моих кошек переносят даже люди с аллергией.
Однако ж в этой красивой love story, как и во всех других подобных, была не только романтическая красота, но и, конечно же, свой жесткач. Был и непременный мрак. Темная сторона сентиментальных ухаживаний. Даже если ухаживает поэт.
Вот он тогда вышел, сказав «щас», и вернулся, правда, через три минуты. Но это «щас» могло означать что угодно – и час, и пять дней… Спросить его: куда ты? Нет, это было исключено. Такого он не терпел. И я два года молчала. При этом он чаще всего пребывал в депрессии, в очень неприятном состоянии, – кроме, разумеется, тех дней, когда он пил. Это единственный человек, от которого я ждала, когда же он начнет, наконец, пить. Я ждала, когда это начнется, потому что после первого стакана начинался поток энергии, информации, таланта, остроумия – всего чего угодно, но только не скуки и не занудства.
Все же остальное время он был мрачный и часто даже злобный, порой очень грубый и не нуждающийся ни в ком, по крайней мере, позиционирующий себя так. Создающий такое впечатление. Поэтому я все это время при нем существовала, как мышь. Мышка.
Ну, про самое интересное ведь не расскажешь, и я это пропускаю.
После двух недель романтической жизни мы стали просто друзьями. И отношений не было уже, никогда. Никаких, кроме дружеских. Мы жили в разных комнатах. Но в одном доме. Это было важно, я цеплялась за эту возможность, мне важно было как можно дольше пробыть рядом с этим человеком.
– Ты же понимаешь, что это ничем не закончится? – спрашивали меня знакомые, обыкновенные женщины.
– Вы не понимаете, – отвечала я, – я по-другому к этому отношусь. Каждый час, проведенный с ним, – это счастье. Потому что та информация и те знания, которые я от него получаю, – это счастье, и неважно, закончится это завтра или через год. Чем дольше это протянется, тем лучше…
Это, конечно, абсолютно эгоистичный подход. Я знала, что ничего не будет. Но мое уважение и даже почитание этого человека было огромным.
Он был похож на моего деда, который прочел тыщи книг, объездил полмира, мог обронить в беседе что-то вроде: «Моя мать дружила с Ириной Юсуповой» и владел шестью языками, а на четырех мог объясняться (Поэт – только по-английски), у них у обоих была болезнь: они энциклопедисты, они запоминали все, что увидели или услышали… Нет, шпионом дедушка не работал, у него шпионками были его мать и его жена, моя бабушка, то есть. А он был просто переводчик.
Меня дома называли Анхен. Я выросла в таком потоке информации… Разговоры на многих языках… Со мной пытались заниматься немецким, но, увы, это ни к чему не привело.
Дедушки давно уже не было на свете, я часто его вспоминала, у меня был голод по тому, что было при нем. Все мои знания абсолютно поверхностны. Я никогда не была способна учиться всерьез, по-настоящему. Все, что я знаю, – это от общения.
У меня тогда был страшный информационный голод и голод. По счастью, я кошка: мне нужен мужчина рядом, необходим! Я очень люблю дом и хозяйство, мне нужно заботиться, я люблю готовить, ждать-встречать. Я дико избалована папой. Мне дарили подарки не обязательно к праздникам, просто так. Я привыкла к праздникам. И Поэт был как раз то, что надо, чудесное совпадение! Никто так, как он, не мог устроить праздник на пустом месте. И никто это не мог так оценить, как я.
Но праздник же не всегда, был еще и мрак.
Мрак был не только с его стороны, с моей – еще больший! Значит, сначала не стало дедушки. Потом умерла мама. Дальше – папа впал в дикую депрессию и начал разрушаться на глазах. Он стал серьезно, не по-детски, пить, и общение с ним было для меня в тягость. Я тогда вылетела из колеи, надолго. Жить с мужем было тоже невозможно, наша совместная жизнь была безумием, как это часто бывает в русских семьях (см. Чехова, Толстого и др.). Я состояла с ним в открытом браке – это когда кругом бабы, шлюхи, презервативы во всех карманах моего мужа… Фото, кассеты, которые он якобы забывает в видаке, а там он с девицами. Его интерес к садо-мазо, девочкам-мальчикам… Правда, за это я и сама могла ходить при этом направо и налево! Мы вот так вот жили! Жила я так не потому, что я такая офигительная, а потому что мне стыдно было перед мамой с папой, они не хотели, чтоб я выходила замуж за него. А потом мама умерла, и папа стал другим, он был хуже чем чужой. Я забухала, что мне несвойственно, и ударилась в какой-то невероятный разврат, какого даже со мной никогда в жизни не было. Такой драйв был! Я находилась в течение года в компании людей, которые каждый день нюхали кокаин… Но сперва я не знала, что и героин можно нюхать. У меня и без кокаина был драйв, но я сказала: хотите – давайте, попробую. И приняла с ними. Меня не пробило ни на секс, ни на поговорить, что с людьми бывает часто, – я просто закрылась. Но наркотик умеет ждать, я не скажу, что я больше к этому не вернусь, это страшней, чем потеря близких, – это потеря себя. Это самое страшное – когда я была на героине. Я пробовала «качели»: кокаин–героин – тебя сначала up, потом down. Я подумала: ой, хорошо-то как, такая всеобъемлющая любовь, и вроде все так прекрасно, и ты счастлив!
Однажды я все-таки собрала вещи и уехала к папе. Этого ни в коем случае нельзя было делать, он же вампир натуральный. Он ненавидел всех моих мужчин, но мирился с ними. А так-то он был единственным человеком, который пьет мою кровь.
Скажу страшную вещь: когда мой папа умер, я ожила. Если бы он выжил, меня бы уже не было.
Папа со мной пил так:
– Плохо тебе без мамы, плохо? Ну выпей, на! С утра! Ты что, со мной не выпьешь?
Я ушла в запой, такой, что пришлось лечь в стационар. И тут для папы началось счастье. Он приходил ко мне в больницу, подолгу сидел, говорил со мной, читал вслух умные книжки.
Я ему говорю:
– Если б меня парализовало – это был бы идеальный для тебя вариант, я была бы все время при тебе. Это патологическая любовь, так нельзя любить!
Я выписалась, вернулась к папе… Он снова стал пить, и водку и из меня кровь, а мне и так было тошно. Мне было понятно: еще чуть-чуть, и у меня полностью пропадет инстинкт самосохранения. Крыша у меня просто ехала.
Любой человек, который при таком раскладе бы меня поддержал – территориально, морально и духовно, и, кстати, душевно тоже, – показался бы мне прекрасным. В то самое время появился Поэт. Я была просто как кошка, которая, ни о чем не думая, запрыгнула к нему на колени.
Я стала у него жить, так в дом берут кошку с улицы. После ужасного скандала с мужем – я даже не хочу про это рассказывать. Это был ужас – я про состояние, в котором тогда жила! В нем я держалась за Поэта до последнего, притом что я понимала, что мешаю ему жить, ну а как? – мы же в одной квартире. Он не может никого привести. Я бухаю, сижу пью, я не вылезаю из пижамы.
Меня уволили с работы, когда я ушла от мужа, он перекрыл мне все каналы. Он не отдавал мои вещи, как только я приходила за ними, он начинал меня бить, чего не было никогда до этого. Я вообще думала, что это невозможно.
Я возвращаюсь к папе, в его квартиру, и не знаю, что делать и как жить, и надо ли вообще жить. И тут Поэта выселяют из квартиры, я случайно про это узнаю – и зову его, он переезжает к нам жить. Занимает комнату и из нее практически не вылезает. Иногда по ночам он совершает вылазки к холодильнику и сидит, сидит, пишет. Обкладываясь зачем-то детским стихами, словарями англо-французскими.
Еще на Поварской я собрала из клочков его стихи.
Боясь, что он узнает, что я копалась в его вещах и читала то, что он пишет.
Я говорила:
– Ты не понимаешь. Это надо собрать! Солнце утром взошло – вечером зашло. Завтра оно взойдет, но это будет другое солнце. Ты не понимаешь! Твое солнце может однажды не взойти!
– Ну, значит, оно когда-то не взойдет. Это никого не касается.
Меня сдал мой папа. Он сделал первую брошюру его стихов, распечатал на принтере и сшил. Папа однажды сказал:
– Мне так нравится в таком-то твоем стихотворении такая-то строчка…
– Сергей, а откуда ты его знаешь? Мое стихотворение? Я же тебе его не читал.
– Так это мне Зина, она меня просила перепечатать, ну и я, соответственно, прочитал…
– А, у тебя что-то есть? Давай сюда. А то я мучаюсь, не могу по памяти восстановить.
На Поварской меня поразило, что у этого бомжа такая квартира. Евроремонт. Идеальная чистота.
– Ты думала, я панк, который голову не моет и в носках деньги носит! – похвастался он. Но я, конечно, сразу поняла, что это не его квартира. Съемная.
Он был в запое тогда и был влюблен в меня, увлечен мной короткое время. Он намного старше меня. Он единственный мог с моим папой на равных сидеть сутками, говорить о науке, о нейронах и земноводных. Поэт же ненормальный, он же все, что читает, – запоминает, он может через четыре года пересказать инструкцию к стиральной машине. У него классическое раздвоение личности. Когда он пьет – это один человек, прекрасный, а когда не пьет – совершенно невыносимый, чокнутый. Очень тяжелый. Но его общение с моим папой произвело на меня мощное впечатление…
В какой-то из тех месяцев, что Поэт жил у меня, у меня появился новенький: появился Шура, мы познакомились и стали жить вместе. Шура, что примечательно, на 20 лет моложе Поэта и биологически мог бы быть его сыном.
Шура – губка, он хочет учиться, он впитывает, старается. Но, конечно, трудно быть интеллигентом в первом поколении. Впитать сказки Пушкина с молоком матери или впервые прочесть их в школе – разные вещи.
Шура – единственный в жизни мужчина, кому от меня не было ничего нужно. Он, перед тем как на мне жениться, подписал со мной брачный контракт, по которому он ни на что не претендует и ничего ему никогда не достанется. Все моему сыну. Таково было его жесткое условие, иначе, строго говорил он, никакой женитьбы не будет. Единственное, что он взял у меня, – это мою фамилию. Я хочу, чтобы она продлилась, а он все равно носил не родную фамилию, а своего отчима.
В первые годы с ним, пока еще продолжалась моя прежняя жизнь, новый муж возился со мной так, что я страшно удивлялась. Он не давал мне таблеток, как бы я ни орала и ни угрожала ему, а только периодически вызывал моих наркологов. И они меня промывали. В итоге, они сделали невозможное: я могу теперь выпивать, не уходя в запой. А то ведь как: алкоголь – наркотики – депрессия – клиническая депрессия – антидепрессанты – больница – попытка суицида. Все было по полной программе. И он меня вытащил, вытащил своей любовью. Когда у меня были истерики, я орала, бросалась чем-то, он обнимал меня и говорил:
– Бедненькая моя девочка, что ж тебя так колбасит? Ну неужели тебя никто никогда не любил?
В отличие от других моих мужчин, которые, когда я начинала провоцировать скандал, велись на это, начинали ругаться и расходиться – а они велись абсолютно по моему сценарию, я же вампир, и папа мой – вампир, это у меня, наверно, от него, я чувствовала физически прилив сил, просто физически, я могла сутками доставать человека! Он не велся.
Поэт стал появляться у меня, то есть уже у нас, все реже и реже.
В какой-то момент я заметила, что… потеряла трепетное отношение к его текстам. Это связано с тем, что он стал писать стихи по заказу. Его признали, и его это признание устроило. Он реально охренительный поэт, тонко чувствующий – но признали его не за это, а за другое, за стеб и за черный юмор, и он с этим согласился, и стал работать на это. Ладно б еще за большие деньги! Так нет. За небольшие. Это у меня не разочарование, нет, нельзя даже сказать, что я его за это не простила или еще что. Скорей, это просто усталость наступила.
– Ребята, ну черт с вами, я к вам спущусь, – как бы сказал он им, людям из нижнего мира, у которых есть деньги. Это похоже на начало книжки «Над пропастью во ржи», там переживания похожие, у мальчика, Холдена Колфилда, когда его брат скурвился и из тонкого правдивого писателя стал голливудским сценаристом.
И это уже ни хера не романтика.
Да, так оно все и было.
Конечно, так.
Впрочем, если бы Поэт жил в Жулебино в блочном доме, никогда б я не ушла от мужа, и никуда – с Гоголевского-то бульвара!
И тогда прожила б я какую-то другую жизнь. Причем, наверно, уже давно бы и прожила её – всю без остатка, причем.
 Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
|
 |
RSS
4
экспорт в блог
