Новости Календарь

Как Москва назначила себя самым свободным городом России

Как Москва назначила себя самым свободным городом России Иллюстрация: Сергей Иванов. "Приезд иностранцев в Москву" (фрагмент)
После того как народ вернул в президенты Путина, стартовала серия раздумий про две России. Одна – такая своя, уютная, воспитанная, умная, ироничная и главное – политически сознательная и свободолюбивая. Другая – покорная, сонная, с головой от хмеля трудной бредет сторонкой в божий храм, а оттуда – прямиком на избирательный участок, и там голосует за Путина. Что нам с ней делать? Послать подальше, игнорировать, забыть? Или нет: полюбить, перевоспитать, разбудить. Или все-таки не будить, потому что вдруг выйдет только хуже – и ей и нам?
 
То, что Россия из-за своих лесов, полей, рек и кольцевой автодороги навязала нам Путина, а нам тут с ним живи – это общее место столичного сознания. Да и как иначе?

Жизненный опыт москвичей, вошедших ныне в пору писательства и блогерства, говорит им, что сомнения в русской власти рождаются в той среде, которая знакома им с детства, отрочества и грехов юности.
 
Сообразить, что с политической системой что-то не так, что власть не совсем здорово работает, что первые лица государства – не совсем те, за кого себя выдают, можно, только если над твоей колыбелькой читают Бродского, а до того крестили у прогрессивного батюшки, который дружен с католиками и старцами, и возят в коляске в сад Мандельштама (не важно, которого), что где-то рядом 57-я школа и гимназия Мильграма, и родители мучительно выбирают: туда или, была не была, сюда, а потом – сразу в литстудию при Центральном дворце пионеров, а там уже ждет талантливую смену переводчица Пруста (все совпадения случайны), и культуролог, толкователь Хайдеггера, а в гостях на кухне друзья семьи: иронически настроенный известный режиссер, искусствовед и  кто-то, не важно, кто, но знавший в молодости Пастернака.
 
А остальным, без культуролога и переводчицы Пруста – как им понять, что власть в России может быть плохая? В лучшем случае надо отправиться туда агитпоездом (режиссер, искусствовед и подросший выпускник литстудии) и эту безнадежную Россию попытаться разбудить.
 
Вот Ярославль выбрал в двух турах оппозиционного мэра («ну надо же, такой маленький и такой протестный»), вот в Вологде, да и почти везде, кроме некоторых экзотических регионов, «Единая Россия» получила меньше, чем в Москве («нам тут вбросили»).
 
Я родился и вырос в Ярославле, и меня совершенно никто не приезжал будить из Москвы, моих одноклассников тоже, однако ж мы в 80-е вполне себе сами проснулись. Честно говоря, не помню, чтобы мы вообще спали. Хотя подозреваю, что все это время в Москве на интеллигентских кухнях говорили о том, как спит и еще долго и глухо будет спать за лесами большая Россия.
 
В нашем кругу и кругу наших родителей не было ни одного культуролога, искусствоведа и переводчицы Пруста (совпадения случайны). Там были воспитательница детского сада, офицеры местного военного гарнизона, преподаватели пединститута, директор строительного треста, шофер директора строительного треста, инженеры заводов, советские чиновники и полковник КГБ.
 
До поступления в МГУ я не читал ни одного стихотворения Бродского, не уверен, что слышал это имя, не видел ни одного ироничного, но известного режиссера, православного старца и никого, кто бывал на даче у Пастернака хотя бы в ранней юности. Ни в одной из наших квартир не было самиздатовских книжек, только в квартире полковника КГБ был журнал «Америка», по работе.
 
Но выйдя из детского возраста в отроческий и из него прямо в грехи юности, мы как-то сами поняли, что у нас нелепый экономический строй, что власть врет на каждом шагу и не заслуживает ни капли нашей симпатии, что официальная культура фальшива и скучна, но что прямо на этом самом месте вместо вот этой серой жизни может быть гораздо более яркая.
 
Нашей любимой музыкой сама собой стала та, которую не разрешали, просто потому, что она была интереснее и искреннее. Мы ее сами доставали и сами научились играть. Мы сами сделали игру «Монополия» из картонной шахматной доски и доллары к ней – из лотерейных билетов, задние страницы тетрадок не только сына директора строительного треста, но и сына его шофера были разрисованы названиями запретных рок-групп и заветными буквами USA, означавшими не столько конкретную Америку, сколько вообще ту более настоящую жизнь, которая могла быть на этом самом месте. Мы сами задавали учителям неприятные вопросы про дефицит и выборы из одного кандидата и, шаря по приемнику,  наткнулись на «Би-би-си», «слушайте нас на коротких волнах 18, 25 и 31 метр», и полюбили ее даже не за содержание, а за подлинность интонации, не сравнимую ни с чем в родном эфире.
 
Ведь нормальный человек сам может распознать фальшь, ложь и глупость. Странно думать, что для этого необходимы припрятанные под раковиной томики запрещенных книг и знакомые литературоведы.
 
Когда перестали сажать за каждый писк, уже летом 1988 года люди в Ярославле толпой вышли на волжскую набережную против невинной попытки протащить в делегаты на всесоюзную партконференцию нелюбимого бывшего (бывший – он всегда нелюбимый) секретаря обкома, и там же создали «Народный фронт» (не в путинском смысле), и на первых же выборах прокатили всех кандидатов от партии власти, а потом мои одноклассники сами отправились строить капитализм – воплощать в жизнь надпись USA с задних страниц тетрадок, а я пошел в эти самые толкователи Хайдеггера и переводчики Пруста, которых никогда не видел в детстве.
 
Москва сама назначила себя самым сознательным, самым свободолюбивым местом, вольным городом России так же, как здесь с детства назначают друг друга культурной элитой: Митенька у нас замечательный поэт, он пишет такие дивные, талантливые стихи, Ника обязательно будет режиссером, она такая одаренная и так любит кино, а Вася – математиком: папа у него в ней так силен. А потом с удивлением обнаруживается, что на зарезервированные в детстве места еще кто-то претендует – из-за лесов, полей и рек, за которыми, по идее, голосуют за Путина.
 
Изумление по поводу ярославских выборов тем более странно, что в лучшем для столицы случае половина самых ярких глашатаев свободы от Парфенова до Шевчука именно из-за лесов-то и приперлась, а Москва, даже когда здесь выбирали мэра, так ни разу и не приблизилась к тому, чтобы сменить власть на выборах, которые теперь требует вернуть. А вернут – точно сменит?
 
Москвы ведь, как и России, – тоже две. Одна из них действительно  состоит из переводчиц Пруста (совпадения случайны), филологов-структуралистов и искусствоведов. А как быть с другой половиной? Нет ли в Москве, ну чисто случайно, федеральных чиновников и членов семей этих врагов народа – ну хотя бы пара подъездов не наберется? А где у нас проживают работники федеральных телеканалов? И нет ли среди них тех, в чьих домах тоже бывали ироничный режиссер и прогрессивный священник? Может, они и сейчас там бывают?

Большинство выгодоприобретателй любого российского правления с чадами и домочадцами проживает ведь в столицах. Или они все из Ярославля и Вологды на работу ездят?
 
В общем, выборы ярославского мэра – это, конечно, история не про то, что есть Москва и есть Россия, а про то, что Россия точно так же существует на двух уровнях, как и надменная Москва. Сказка же про спящую красавицу придумана в столичных литературных кругах, для того чтобы скрыть, что влюбленный молодой принц не так уж молод и, возможно, не так уж сильно влюблен.

Голосование


По вашему, Москва, действительно, самый свободолюбивый город России? (1/1)


 

Предыдущий материал

Пожар на башне «Федерация» в «Москва-Сити» (фото, видео)

Следующий материал

Татлин, Сталин и Марс: что можно построить вместо гостиницы «Россия»