«Голый день» и разные мужчины
Семнадцатилетняя девушка Лиза убила женщину за бутылку самогона - женщина эту бутылку не хотела бесплатно дать ее брату
Скопируйте код в ваш блог. Форма будет выглядеть вот так:
«Голый» день и мужики | Телефоны | Осужденка | Юная убийца | Адвокаты и любовь | Карточный домик
Человек так устроен, что может привыкнуть почти к любым условиям, и когда подошел концу еще один месяц моего заключения, я уже не испытывала такой угнетенности – даже, наоборот, радовалась, что больше не будет никаких проверок, милиции, бессмысленной беготни в попытке спастись от надвигающейся грозы. Но… Есть в тюрьме нечто такое, что никогда на даст тебе привыкнуть. Все равно какая-то игла каждую минуту впивается в сознание, и ты помнишь, где ты, кто ты, и просто хочешь верить, что всё вокруг – это всего лишь страшный сон.
«ГОЛЫЙ» ДЕНЬ И МУЖИКИ
А еще мне не давал покоя один день – «голый» день. Вторник и четверг в тюрьме назывались «оперднями». А название это происходило из следующего: на утреннюю проверку, которую в другие дни проводили только дежурные, приходили еще оперативный работник и воспитатель (офицер отдела воспитательной работы). Как правило, в такие дни вызывали народ, чтобы узнать, что нового в камере и все ли в порядке. Вызывал в основном оперативник. Конечно, ходили все, или почти все, кого-то вызывали, кто-то шел сам. Цели у всех были разные: одни жаловались на своих сокамерниц, другие сдавали запреты и чьи-то «косяки» (не без этого), ну, и просто решали свои вопросы личного характера.
Но если вторник был обычным «оперднем», то четверг был «голым» днем. На утреннюю проверку надо было выходить в трусах, завернутым в простынь. При выходе из камеры стоял врач или фельдшер, а заключенная должна была снять простынь, обернуться вокруг своей оси, накинуть простынь и встать в строй в коридоре («продол»). И вот картина маслом: сорок женщин, все в простынях, стоят на этом «продоле» и ждут, когда закончится проверка, а желание у всех одно – поскорее зайти назад, потому что стыдно и неловко. А цель такова: провести телесный осмотр, чтобы выявить у заключенных наколки, набитые в камере, побои, полученные в камере, и кожные заболевания, приобретенные где-то. Но на деле все обстояло не совсем так. Я помню один случай, когда в камеру завели новенькую девочку, она была желтой. Видимо у нее была обыкновенная желтуха (гепатит А). На следующий день был проведен такой очередной телесный осмотр. Врачу, который присутствовал на проверке, эту девочку даже показали другие женщины, а доктор просто проигнорировала. Эту девочку забрали только спустя несколько дней – и то, когда вся камера била уже тревогу. В итоге камеру закрыли на карантин, который длился около 30 дней по причине возможности заражения желтухой. Вот теперь и думаю, для чего же был этот день?
«Голый» день никогда не отменяли, и неважно, что в камере было так холодно, что спали под всем, что имелось в наличии. На моей памяти его не было, только когда четверг выпадал на праздничный день, но из-за погодных условий – никогда (за несколько лет, что я провела в тюрьме, два или три раза).
Непонятным в этом дне было и то, что такого дня не было ни в одной другой тюрьме. И мужики, которые тоже сидели в нашем изоляторе, в трусах и простынях на «продол» не выходили, и даже не знали о его существовании. Мужиков в нашей тюрьме было мало, но какие это были мужики! Их называли просто «б/c», то есть бывший сотрудник правоохранительных органов, прокуратуры, таможни, Госнаркоконтроля, и просто служившие в войсках МВД. Для них многое было не так, как у нас, тот же «голый» день был просто обычным четвергом.
ТЕЛЕФОНЫ
К концу октября в нашей камере воцарилась нездоровая атмосфера. Причиной всеобщего недовольства стал мобильный телефон, о наличии которого знала уже вся камера, а также и администрация. Обыски стали проводить чуть ли не каждый день. Даже пришел оперативник и потребовал немедленной добровольной выдачи аппарата в течение трех дней. Среди нас, имеющих доступ к связи, прошел слух, что один из телефонов прослушивался. Кем прослушивался, никого не интересовало, но чувство паники охватило всех.
Однако Мадлена Павловна была непреклонна, она обвинила во всех наших бедах Диану (ее помощницу) и всех в этом яростно убеждала. Что они с Дианой не поделили, я так и не знаю, но в итоге Диану перевели в другую камеру. Она забрала с собой один телефон, который она добровольно впоследствии выдала, другой, который был на «прослушке», мы разобрали и скинули его в мусор (там никто ничего не проверял), а третий остался у Мадлены Павловны, и она берегла его прямо под сердцем, в прямом смысле этого слова.
Мадлена Павловна после ухода Дианы перешла на осадное положение. Она резко сократила доступ к телефону, да и многих из ее приближенных перевели вслед за Дианой, и она фактически пользовалась им сама. Я звонила тоже, но только в тех случаях, когда она мне разрешала. Конечно, еще некоторое время телефон продолжали искать, и мне кажется, его бы еще долго не находили, если бы я сама не рассказала о его существовании оперативнику, и на это у меня были очень веские причины. Уже в декабре месяце Мадлена Павловна превратилась из «святой» в ту, которую я готова была удавить голыми руками.
ОСУЖДЕНКА
30 октября нашу камеру раскидали по причине предстоящего ремонта. Переводили всех кого куда, но не разбивали «семьи», и перевод проходил безболезненно. Меня вызвал оперативник, и спросил, не буду ли я против, если меня переведут в камеру для осужденных. Я сказала, что не против, главное, чтобы Мадлена Павловна была тоже рядом. Так и сделали. Нас перевели втроем, меня, Мадлену Павловну и Лену-«лимоновку». Это была камера на первом этаже, №105. Старшей там была Галя, которая схлопотала 11 лет за сбыт каких-то наркотиков в особо крупном размере. В камере Мадлену Павловну не просто не любили, ее ненавидели. За что, я не понимала. Нас вдвоем поселили на «поляне», а Лена растворилась в этом огромном потоке людей. «Осужденка», а именно так назывались такие камеры, была настоящим кошмаром. Мест свободных не хватало, спали на полу, или по двое на одной кровати. На сорок мест нас было где-то 50 женщин абсолютно разных возрастов. Статьи были все, начиная от мелкого воровства и заканчивая убийством, были даже сумасшедшие. В таких камерах сидели не только те, кто был уже осужден, но и те, кто ехал в другие тюрьмы, то есть для них наша тюрьма была пересылкой. В суды выезжали мало, но зато из этой камеры заказывали на этап. Собирали всей камерой, кто что мог. Как женщины везли эти огромные сумки, я не знаю, но смотреть, как собираются, было невыносимо.
В «осужденке» для меня было еще одно новшество – «дорога», настоящая тюремная «дорога». Строились в основном ночью, да и то, только с соседними камерами. На «дороге» стояла «дорожница», которая и отвечала за все письма и товарооборот. Соответственно, она отвечала и перед администрацией – в случае, если поймают. Днем никаких признаков существования связи между камерами не было, веревку («конь») надежно прятали, или использовали как бельевую. За «дорогу» как за межкамерную связь сажали в карцер на 15 суток. Но, как уже было сказано, в каждой камере был свой устав, поэтому иметь или не иметь «дорогу», было делом сугубо личным. Я очень быстро наладила поставку яиц себе на завтрак. По соседству с нами была камера, где сидели ВИЧ-инфицированные, и им по специальному питанию были положены яйца. Они с огромным удовольствием обменивали этот диетический продукт на сигареты, которых у них никогда не было. А один раз к нам пришло письмо от этих соседей, что освобождается девочка, и ей не в чем выходить. Я ей подарила свою кофту. Считалось хорошей приметой дарить что-то свое тем, кто уходил домой. Сначала мне все это казалось интересным, но потом привыкаешь, и просто перестаешь обращать внимание. Но атмосфера все равно была иная, она была очень напряженно-серой, давило все – и люди, и нравы, и порой, необъяснимая жестокость самих женщин.
ЮНАЯ УБИЙЦА
Как-то в камеру завели молодую женщину Дину, которую я уже знала по 202-ой, ее перевели от «вичевых», там она провела неделю. Оказывается, ее чисто случайно при переводе закинули к ВИЧ-инфицированным, случайно о ней там забыли и так же случайно выписали ей диетическое питание. Дина была в ужасном состоянии, потому что уже верила, что тоже больна. Она потом долго не могла привыкнуть к мысли, что здорова, и что все, что с ней произошло, было просто случайностью. Так ей ответил оперативник.
Именно здесь я впервые испытала странное чувство неприязни к людям, и это была не их вина, это было мое отношение к ним. В камере была одна девочка, Лиза, ей было примерно 18 лет. Как-то она подошла ко мне и попросила, чтобы я ей написала речь, которую она будет говорить на суде. Сама она приехала из какой-то глубинки на надзорную жалобу. Срок у нее был 7 лет, а осуждена она была за убийство женщины. Я попросила ее принести свой приговор, что она и сделала. Когда я читала приговор, я не могла поверить, что эта девочка могла совершить такое преступление. Она убила за бутылку самогона, так как эту бутылку не хотели бесплатно дать ее брату (он тоже сидел). Я спросила:
– Лиза, а скажи, с чем ты не согласна? Где здесь неправда?
Лиза ответила просто:
– Да все правильно, но мне было всего 17 лет, а дали целых семь! Я столько сидеть не хочу! Да и вообще – она, эта тетка, сама виновата, что не захотела отдавать.
Я была потрясена. Я смотрела на нее уже другими глазами, нет, мне не хотелось ей кричать, что она это заслужила, я не могла понять, как надо жить, чтобы дойти до такого. Я написала ей речь, но больше я с ней не разговаривала. Потом я себя винила за это, потому что каждый человек, совершивший преступление, понесет наказание, но не в моем праве презирать его, что бы он ни сделал. Этой девочке, в итоге, оставили приговор без изменения, и если все так поступили бы, как я, то у нее не оставалось бы никаких шансов на нормальную жизнь после тюрьмы, а только было бы всеобщее презрение. Она отбудет свое наказание, и дальше ей решать, как жить, но никто не вправе ее выбрасывать из жизни на помойку, так как свое наказание она уже понесла. Не суди, и не судим будешь.
АДВОКАТЫ И ЛЮБОВЬ
В начале ноября я получила письмо от мамы. На тот момент мы заплатили новому адвокату почти 10 000 долларов. Он якобы готовил какие-то документы к суду. С адвокатом Димой я рассталась, его угрозы мне надоели, да и сам он исчерпал все свои ресурсы убеждения в своей «правовой» деятельности. Новый адвокат ходил ко мне через день. А один раз он принес мне протокол допроса одного из свидетелей обвинения (как он его достал, можно только догадываться). Этого свидетеля я даже не знала, но она меня знала хорошо, как показал ее допрос. В допросе она показала следующее: «… начале октября я увидела некую женщину, которая зашла в офис. На ней была одета светлая норковая шуба. Она вела себя уверенно, и на меня не обращала никакого внимания. Я сразу поняла, что это владелец компании…» Куда я заходила, и почему я одела шубу, когда на дворе стояло бабье лето, мне было непонятно, но сам допрос меня очень посмешил. Но это был очень важный свидетель, как мне пояснил адвокат. Мама в письме намекала, что сомневается в затее, и вообще ей всё это кажется очень странным. Но была и другая новость. Вернулся мой «любимый»! Он позвонил маме, сказал, что все сделает, что я должна ему написать, что он меня любит и ждет. Его запала хватило ненадолго. Да, он что-то пытался сделать, куда-то ходил, что-то решал. Но моя судьба была уже решена, и помочь мне он уже не мог. Чтобы больше не возвращаться к нему, я просто скажу, что я написала ему много писем, а в ответ – тишина, я передала ему миллион приветов, но в ответ – опять тишина, я молила всех святых, чтобы только узнать что-нибудь о нем. Его хватило до Нового года, а потом он пропал. Когда я получила это письмо, я рыдала несколько дней, а потом я его просто любила, придумав ему тысячу оправданий. От него остался только адвокат, за которого платила мама. Это была женщина, которая пришла на смену «адвокату-спасителю», и которая оказалась очень порядочным человеком, она и была со мной до самого конца.
КАРТОЧНЫЙ ДОМИК
Тем временем Мадлена Павловна очень «переживала» за мой предстоящий суд. Она сказала, что мне надо сделать еще какую-то экспертизу, и тогда точно меня отпустят. Экспертиза стоила еще 10 000 долларов. Я цеплялась, как утопленник за гнилую соломинку, но все же я стала задумываться. Все решилось само собой. Меня просто перевели в другую камеру, что было нормальным явлением в тюрьме. Это были «спецы»– камера на четырех человек. Я еще верила Мадлене Павловне, поэтому этот перевод казался для меня вселенским горем. Я добивалась, путем заявлений и просьб, чтобы меня вернули в «осужденку», но было все напрасно.
Маленькая камера кажется настоящей пыткой даже после «осужденки». Дверь, три шага вперед, и вот уже окно, шаг назад, и стол, где ты ешь, еще шаг назад, и вот он, туалет. Мне казалось, что меня посадили в коробку. В камере, кроме меня, было еще две женщины: журналист Юля, которую обвиняли в вымогательстве, и бывшая судья Нина Федоровна (уже со сроком в 11 лет за мошенничество и участие в ОПГ). Между Юлей и Ниной Федоровной была настоящая война. И они были рады моему появлению, так как им теперь не надо было общаться с друг другом, а можно было свое внимание переключить на меня. Но я думала о предстоящем суде, до которого оставались считанные дни, мысленно я была уже дома. Я верила, что Мадлена Павловна не обманула меня. Перед судом меня даже несколько раз вызвали в медчасть, где врач, которая оказалась знакомой Мадлены Павловны, отводила меня якобы в туалет, а сама передавала мне телефон, и я могла звонить маме. При этом врач мне постоянно напоминала о необходимости некой таинственной экспертизы, которая так мне необходима для успешного избавления от уз.
О том, что меня просто «развели», я поняла уже в конвойке, когда в руках держала постановление суда о продлении сроков содержания под стражей еще на три месяца. Я поняла все. Я прокручивала в голове каждое слово Мадлены Павловны, каждое ее движение. И дело было не в деньгах, которые отдала моя мама (последнюю сумму за экспертизу она так и не заплатила). Я просто сидела на грязном полу, а слезы текли и текли, потому что все мои надежды на возвращение рассыпались, как карточный домик. На этом продлении была мама. Ее не пустили в зал судебного заседания, но в коридоре, когда меня уже вели обратно, я четко услышала ее слова «Это обман, не верь, все это был просто обман!». Я и сама уже это понимала.
Меня как будто кинули в ледяную прорубь, и может быть, эти льдинки навсегда останутся у меня внутри. В тот день в тюрьму нас привезли очень поздно. Нина Федоровна, которая ждала меня, налила мне чай. Я ничего не стала рассказывать, и так все было понятно. В этой маленькой камере я провела почти полгода.
 Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
|
 |
RSS
11
экспорт в блог
