Дело Эстемировой: «Мы видим, что следствие шло или было направлено по ложному пути»

– Разумеется, мы не можем представлять собой сверхследователей, которые способны подменить собой государственное следствие. Мы эту цель и не преследуем. Мы рассматриваем себя как в какой-то степени относящихся к потерпевшей стороне, как тех, кто может способствовать следствию, в частности тем, что ставим под сомнение те версии, которые сейчас приняты.

Поначалу официальных версий было много. Ну, например, версия о бытовом убийстве. Или о том, что [у Натальи] с коллегами были неприязненные отношения. В самом деле, правозащитники – они ж такие... Следствие исследовало эти версии, и [также] о возможной причастности силовиков. Оно [было] достаточно не то чтобы эффективно, но, по крайней мере, продвигалось, насколько мы знаем, в 2009 году.

И вдруг, с января 2010 года, характер и направление движения следствия поменялись. Как мы теперь знаем из материалов уголовного дела, оно получило пару убойных совершенно доказательств. Во-первых, был найден схрон, в котором лежали пистолет, из которого убили Наташу, и фальшивое милицейское удостоверение с фотографией бывшего боевика Альхазура Башаева. Который к тому моменту числился убитым. Доказательства? По-моему, даже очень сильные, поскольку кто-то из бывших сотрудников органов заметил: «А там, случаем, не было ли написано собственноручной явки с повинной?» В самом деле, прежде, чем погибнуть, этот боевик мог бы помочь следствию...

Еще там, правда, лежали мощные противотанковые ракеты. Простите, это страшное оружие террориста. По идее, следствие должно выяснить, откуда эти ракеты появились. Насколько мы знаем, до сих пор никаких ответов на эту тему нет, то есть не то чтобы сильно озаботились тем, что нашли такое мощное оружие.

Схрон интересен: он – в доме Башаева, которого уже нет, и его брата, который, заметим, тоже подозревался, по крайне мере год назад, в соучастии в убийстве. Дальше – удостоверение фальшивое милицейское. Оно сделано путем монтажа с фотографии, которая взята не из паспорта, а из паспортной формы №1, которая лежит (внимание!) в органах внутренних дел – в миграционной службе. Человеку, казалось бы, легче воспользоваться тем, что ему доступнее – паспортом?

Но вскоре обнаружился еще один мощный вещдок – машина в подземном гараже, которая была найдена в том же январе 2010 года. В ее багажнике лежали номера, позволявшие выйти на ее владельца и выяснить, что в какое-то время ее купил покойный боевик [Альхазур Башаев]. Во-вторых, там лежал глушитель от пистолета, который по сравнению с кусочком резины, найденным на месте убийства [Эстемировой], соответствовал тому, который был, возможно, использован при убийстве.

– Но и там не было явки с повинной?

– Там – другие сложности. Если мы берем эти мощные доказательства, полученные следствием от смежников: от ФСБ, от МВД (причем достаточно быстро спускаются, через центральный аппарат ведомства, а затем – через руководство следственного комитета – следственной группе, [то есть это] не сама следственная группа нашла), – то у нас возникают вопросы. Ну, например, этот самый глушитель. Вдруг экспертиза сообщает, что вообще-то Наташу убивали без глушителя. И при чем он здесь? Фрагмент глушителя вдруг оказывается по линии обрыва несоответствующим тому, который найден в хранилище. Если угодно – из той же резины, но не от того глушителя.

Ну и, наконец, в самой машине не обнаруживается тех следов, которые могли бы быть – пото-жировые выделения или частицы волокон, которые могли бы остаться от убитой или от убийц. Там найден некий окурок со следами слюны, которую можно исследовать. Мы делаем сейчас некоторую заявку на будущее – о том, что биологические объекты можно исследовать не как в XIX и не как в XX веке, а проводя анализ ДНК. Вот такая странная машина – убийства в ней совершено не было, глушитель этот не использовался, но он там лежит. Так следствию представлено.

А дальше давайте посмотрим, что у нас с тем боевиком, который объявлен убийцей. Боевик, как мы выясняем по официальным сообщениям, убит 13 ноября 2009 года, в ходе спецоперации в районе села Рошни-Чу. Вроде при ударе с вертолета уничтожен грузовик с боевиками. Там убиты Башаев и пара человек из его джамаата, из его группировки. Причем объявлял об этом не кто иной, как вице-премьер по силовым структурам, депутат Адам Делимханов. Который, несмотря на свое депутатство, продолжает руководить силовыми структурами в Чечне. Он называет этих убитых боевиков. Вроде бы даже по телевизору показывает паспорт Башаева (вообще-то, после ракетного удара [должно быть] сплошное кровавое месиво), но паспорт, такой чистый, показывает. Возникают в деле убитые боевики, один из них – возможный убийца, которых свалили в яму и там похоронили. Но от XXI века у нас следующее. Есть очень важное вещественное доказательство: под ногтями Наташи остались частицы биологического материала как минимум трех человек. Из них одна женщина, не Наташа, и двое мужчин, то есть – предполагаемые убийцы, непосредственные исполнители похищения и убийства. И современные методы позволяют провести исследования этой ДНК. Ясно, что, если есть образец, у другого человека взятый, можно определить – тот человек или не тот: слишком много параметров, случайное совпадение очень маловероятно. Это – простейший вариант. Есть и другие. Можно, например, сравнивая этот образец с биологическими образцами родственников, определить – тот или не тот человек, брат или не брат в данном случае, та же у него мать или не та же мать. Есть эти образцы из-под ногтевого содержимого, пото-жировые выделения на блузке Наташи и этот самый окурочек, который найден в машине.

Дальше выясняется, что следствие с этими материалами работало, мягко говоря, не очень хорошо. Материал под ногтями исследован не полностью, не всеми возможными методами и израсходован при этом полностью. Все, у нас есть результаты исследования, а провести какие-то дополнительные невозможно. Следствие могло бы проверить свои выводы, используя этот материал. С чем оно могло бы его сравнивать? С ДНК разных подозреваемых. А у нас подозреваемый – один, да к тому же еще и убит.

Поначалу следствие высказывало несколько версий, в том числе и версию о причастности чеченских силовиков. Казалось бы – есть показание на Курчалоевский райотдел внутренних дел. Возьмите образцы, сравните и вы получите ответ. Этого не сделано. Следствие разрабатывает одну версию – оно хочет получить ДНК одного человека. Какого? Брата этого самого Алхазура Башаева, объявленного основным подозреваемым (он поначалу тоже назывался подозреваемым). Только вот незадача – выяснилось, что он выехал за пределы России за несколько дней до убийства и находился во Франции. Откуда это известно? Услышав официальные сообщения о том, что следствие все раскрыло, он вышел на французских журналистов и показал штампы в паспортах. Все-таки, опять же не XIX век: система регистрации работает так, что на исполнителя он теперь не тянет. Но он – брат основного подозреваемого, и, соответственно, можно было бы проверить по результатам анализа ДНК, причастен ли его брат к преступлению. Следствие пытается его найти, объявить его подозреваемым, добиться выдачи и чего-то еще, но не представляет достаточных доказательств во Францию, и Франция не идет на сотрудничество.

И тут мы, можно сказать, помогаем следствию. Во-первых, мы разыскали этого человека. Во-вторых, в соответствии с законодательством его допросили – с участием адвоката, представляющего потерпевшую сторону, сестру Наташи, Светлану. Это так называемый адвокатский допрос. А в-третьих, мы взяли образцы его материала для анализа, соблюдая законодательство. Дело в том, что во Франции образцы человека можно взять только по решению суда, а по собственной воле нельзя. Пришлось делать это в Швейцарии, но с участием представителей французских властей, потому что человек находится во Франции. Все сделано по закону. Взяты образцы, исследованы по методикам, которые приняты на территории Российской Федерации, сделаны анализы, их можно сравнить с теми, которые лежат в материалах уголовного дела: с материалами с места преступления, с материалами, которые, как следствие считало, были взяты с места, где жил предполагаемый убийца Алхазур Башаев (человек оставляет ведь за собой какие-то следы, которые можно исследовать) и с материалами, взятыми в той яме, где лежали тела боевиков, убитых 13 ноября 2009 года.

Точно можно сказать, что материал, который считали эталоном Алхазура Башаева, – не тот. Можно сказать, что в яме с останками Алхазур Башаев не лежал. Точно, что потожировые выделения на блузке Наташи не его. А вот с подногтевым содержимым – сложнее. Оказывается, что оно сделано так, что по анализу ДНК брата установить невозможно. То есть подтвердить это следствию не удалось, а нам не удалось стопроцентно опровергнуть: доля вероятности сохраняется, но для нормального исследования нужно было этот образец либо доисследовать, либо брать материалы собственно Алхазура Башаева, которых нет в природе.

Есть окурок в машине. Следствие не может доказать, так как есть маленькая вероятность совпадения, что это окурок, который курил брат Алхазура. Словом, следствие ничего не доказало, но что-то мы опровергли на сто процентов, а что-то – на 95–97%, а для оставшихся 3–5% нужны дополнительные исследования.

Казалось бы, версия, которая представлялась основной в течение полутора лет, мягко говоря, показывает свою несостоятельность. И тут возникает вопрос: почему не расследовались другие версии? Возникает и вопрос по поводу ямы с останками боевиков, в которой боевика, объявленного убитым и чей паспорт показан по телевизору, нет. Да и количество тел вообще-то не соответствует числу якобы уничтоженных 13 ноября 2009-го года.

– Вы вскрывали эту могилу?

– Эту могилу вскрывало следствие. Оно брало оттуда материалы для исследования. Мы всего лишь дополняем материалы следствия – тем, что взято у брата подозреваемого и материалами его адвокатского опроса. Человек может говорить неправду, но он не может подменить свой генетический материал.

Вероятно, следовало бы рассматривать другую версию. Например, версию о причастности чеченских силовиков, которых не нужно искать в Париже или в иных местах Франции. Можно там же, в Чечне, с меньшими затратами. Но если через брата мы это не можем с точностью подтвердить или опровергнуть, то [можем] с образцами того же самого человека построить в ряд возможных подозреваемых, взять у них анализ.

Заключение нам делали в Ростове, в ведущем центре по генной экспертизе, по идентификации. Вряд ли оно может вызывать сомнения. Сомнения могут вызвать схрон, странная машина и странная могила. Все это могло бы стать материалом для отдельного расследования – кто и зачем это сделал. Мы можем сказать, что это поступило от смежников в следственной группе: не она сама это придумала, руководство следственного комитета получило это от смежников.

– Смежники – это...?

– МВД и ФСБ. От них следствие получает, причем с потрясающей какой-то скоростью, следственные материалы, которые приобщаются к делу через руководство следственного комитета, и они должны составить основу версии. Впору заниматься расследованием, кто и как это сделал. По нашему мнению, государственные силовые структуры, мягко говоря, не способствуют расследованию, как тем, что не расследуют версии, поначалу объявленные как возможные (версия о причастности чеченских силовиков), так и тем, что следствию передаются материалы, улики, которые при очень невнимательном взгляде можно счесть доказательствами версии. А внимательный взгляд показывает, что там крупными стежками все сшито.

Вот примерно такой результат нашего расследования. Если угодно, это результат участия потерпевшей стороны в расследовании. У потерпевшей стороны есть адвокат, и он будет участвовать в пресс-конференции. Вообще это важная вещь – чтобы в следствии участвовало не только обвинение, но и потерпевшая сторона – чтобы она была ознакомлена с материалами дела и могла предоставлять доказательства. Пока наше законодательство хотя и дает такую возможность, но не обязывает допускать потерпевших к материалам дела. Таким образом приостановленные дела могут лежать нераскрытыми сколько угодно – продлевают и продлевают ход следствия. Мы настаиваем на том, чтобы в дальнейшем потерпевшая сторона, ее адвокат, имел доступ к делу. Мы хотим знать,что сделано или не сделано в расследовании иных версий. Мы видим, что полтора года следствие шло или было направлено по ложному пути.

И еще, до кучи: джамаат, на который возлагают ответственность за убийство Наташи Эстемировой, – очень странный. Два человека вышли из леса, легализовались, живут, что для нынешней Чечни – очень странная вещь. Только против одного из них было возбуждено уголовное дело в связи с его участием в незаконных вооруженных формированиях. Сделано это было спустя значительное время, через несколько месяцев, после того, как стало известно, что он в боевиках (а против других – нет), спустя два месяца после убийства Эстемировой и за два месяца до того, как боевик был объявлен убитым, то есть за несколько месяцев до того, как эта версия была провозглашена. Отец одного из таких легко вышедших из леса боевиков, за месяц до того, как версия была представлена, едет во Францию, находит брата Башаева и склоняет его к возвращению в Чечню. Тоже интересное совпадение...

А то, что Адам Делимханов участвовал в странной спецоперации 13 ноября, где объявлены убитыми одни, а в захоронении лежат другие, как-то продолжает курировать семьи этих двоих боевиков – семьи, члены которых как свидетели в деле участвуют, показывают как на участвовавшего в убийстве Алхазура Башаева. Это тоже все странно. И это все происходит в течение осени 2009 года, перед январем, когда версия в готовом виде была представлена и выдана следствию. Происходит это после того, как был изъят рабочий компьютер Натальи Эстемировой, в котором найдена информация, что этот самый Алхазур Башаев вербовал боевиков, уводил их в лес в селе Шалажи. При том, что без изъятия этого компьютера выяснить, что Наташа это сообщение давала, было практически невозможно. Впрочем, это мог бы сказать человек, с которым Наташа беседовала в Шалажах – как раз отец одного из этих вышедших из леса боевиков.

Странно у нас получается: версия эта рождается в кругу людей либо связанных со спецслужбами, либо, как утверждают некоторые, связанных с торговлей оружием. Мы видим процесс конструирования этих улик.

– Вы не идете дальше и не называете тех, кого можете считать причастными к убийству?

– Здесь мы говорим то, что говорим. В конце концов, мы не можем подменять собою следствие. Мы идем от анализа материалов уголовного дела, доступных нам. В этих доступных нам материалах нет других линий расследования, которые вдруг оказались отметены в сторону в январе 2010 года. А домыслы? Давайте оставим на потом. Здесь, в конце концов, речь идет о вполне проверяемых материалах уголовного дела и проведенных на законных основаниях методиках, применимых в Российской Федерации. Домыслы не наша профессия.

– И вы не намерены называть людей, которым была выгодна смерть Эстемировой?

– Насчет людей, которым выгодна смерть Эстемировой, давайте вспомним недавно завершившийся процесс Рамзана Кадырова против Олега Орлова. Получилось-то в итоге наоборот – с доводами, показаниями и прочими аргументами защиты Олега. Речь идет о причастности силовых структур Чеченской республики к этому убийству. Причастность конкретных лиц должно проверять следствие. Следствие этого не делает. Как мы видим, следствию мешают это делать.

Мы хотим, чтобы следствие выполнило свою работу и при этом, как это предусмотрено отчасти российским законодательством, отчасти – международными обязательствами, давать возможность потерпевшей стороне знакомиться с ходом расследования.

– Вы обращаетесь в своем докладе к президенту России Дмитрию Медведеву?

– Не совсем так. Президент России стал первым читателем этого доклада: он получил его в прошлый вторник, 5 июля, на совещании в Нальчике. Да, в какой-то степени он оказывается адресатом, первым адресатом.

– На что вы рассчитываете? Думаете ли вы, что ваш доклад повлияет на ход следствия?

– Я не знаю. Я так думаю, что если президент получил этот доклад, он передал его, наверное, в Следственный комитет, а уж что решит руководство Следственного комитета, ознакомившись с материалами, – давайте посмотрим.

– Вы приводите список требований. Что, если они не будут выполнены? Есть ли у этих трех организаций, которые проводили расследование, какие-то иные формы воздействия на следствие?

– Я не очень понимаю вопрос. На самом деле, у нас достаточно слабый, а с другой стороны, очень сильный инструмент – слово. Слово и право. Мы можем правовыми способами воздействовать на наши власти, вплоть до обращения в Европейский суд по правам человека, если вы ожидали от меня такого ответа. Да, подаются жалобы в Европейский суд по правам человека – о недопуске стороны защиты к материалам дела. А слово – вроде бы, очень слабое, но, как показывает история и практика, – очень эффективное средство, иногда более эффективное, чем огнестрельное оружие, – если это слово основано на праве.

– Сейчас, когда нет Натальи Эстемировой, ваша работа в Чечне приостановлена?

– Наша работа в Чечне была приостановлена с июля по декабрь 2009 года, потом она возобновилась. Более того, видя, что произошло, правозащитники из самых разных российских регионов объединились и создали, как они это назвали, сводную мобильную группу и вахтовым методом, бригадами, сменяя друг друга в Чечне, работают по самым опасным, самым важным делам. Наоборот, пожалуй, мы получили очень большую помощь, и та работа, которая ведется сводной группой, с опорой прежде всего на нижегородский комитет против пыток, это, скорее, расширение деятельности правозащитников в Чечне.

– Нет ли у вас подозрений и доказательств того, что все резонансные убийства, связанные с Чечней, связаны между собой?

– По крайней мере, три дела: [Станислав] Маркелов, [Наталья] Эстемирова и [Анна] Политковская, которые расследовали одно дело – Кадета, единственного сидящего в Чечне силовика, – не связаны с этим делом. Каждый из них занимался слишком многими опасными делами. Если говорить о других убийствах: в Вене, в Москве и так далее – то, с одной стороны, можно говорить о заинтересованных лицах, но с другой, каждый раз могут быть разные механизмы, разные исполнители. Обобщать можно лишь тогда, когда есть достаточный материал.

«Два года после убийства Натальи Эстемировой: Следствие идет по ложному пути»: полный текст доклада правозащитного центра «Мемориал», «Новой газеты» и «Международной федерации за права человека» (FIDH)