«Не надо тратить резервы, если рубль под давлением»
Ректор Академии народного хозяйства при правительстве РФ Владимир Мау
Скопируйте код в ваш блог. Форма будет выглядеть вот так:
Денежно-кредитная политика властей и будущее российского рубля – одна из главных тем, обсуждаемых сегодня чиновниками и экономистами. Главный вопрос – стоит или нет, и если да, то когда, отпускать национальную валюту в свободное плавание. За свободу рубля и контроль над инфляцией ратуют руководители Центробанка и министр финансов Алексей Кудрин, а среди их оппонентов – коллеги из Минэкономразвития. Ректор Академии народного хозяйства при правительстве Российской Федерации, доктор экономических наук, профессор Владимир Мау не относит себя ни к первому, ни ко второму лагерю. Он ставит под сомнение растиражированное мнение о том, что крепкая национальная валюта убивает местных производителей, не видит серьезных угроз в нестабильности курса и считает, что у рубля как у платежного средства есть все шансы выйти далеко за пределы страны.
Резервный рубль | Две несовместимые задачи | За что платим? | Низкие ставки – залог роста | Сначала модернизация
РЕЗЕРВНЫЙ РУБЛЬ
– Дискуссия о свободном или контролируемом рубле. Вам как макроэкономисту, какой сценарий ближе?
– Начнем с того, что моя специализация все-таки не макроэкономика, а экономическая история. Если говорить о необходимости перехода к политике свободного курса рубля, то начинать надо с целей денежно-кредитной политики. Прежде всего, надо зафиксировать, что именно мы хотим получить от рубля. И я бы назвал основной целью превращение рубля в региональную резервную валюту. Я считаю, что в этом есть особый смысл и что денежно-кредитная политика должна быть построена так, чтобы за 10 – 15 лет рубль смог претендовать на эту роль. Станет ли он резервной валютой – другой вопрос. Но политика должна быть такова, чтобы рубль приближался к такому статусу, а не отдалялся от него. Это – ориентир, своего рода benchmark денежной политики.
– Под регионом что подразумевается? СНГ?
– СНГ – это очевидно. Но, на мой взгляд, как минимум, Восточная Европа и Азия. Это не значит, что странам придется отказаться от доллара или евро. Я говорю о рубле не как о мировой, а как о региональной резервной валюте, используемой в расчетах. Россия – довольно большая экономика, и с точки зрения теории экономической гравитации российский рубль – вполне естественная валюта в этом регионе.
– Неужели? А как же Китай?
– Сначала ему надо либерализовать свою валюту. И вот если он это сделает, то, конечно, юань может занять роль резервной валюты. Но если говорить о рубле, то его превращение в региональную валюту тоже вполне реально. Как с точки зрения экономического положения страны, так и с точки зрения кредитной истории рубля, если так можно выразиться. Во всяком случае, немецкая марка в 1948 году имела много худшую кредитную историю, чем рубль сейчас. В предыдущие 30 лет марка прошла две гиперинфляции, по масштабам несопоставимые с рублевыми инфляциями даже времен Гражданской войны. Я имею в виду периоды гиперинфляций в Германии в начале 20-х гг. и в конце 40-х гг. прошлого века. И тем не менее, к середине 60-х гг. дойчмарка стала одной из самых уважаемых европейских валют и фактически сформировала евро. А российская экономика крупнее по сравнению с экономикой соседей.
Но есть, конечно, и сильный сдерживающий аргумент. Это сырьевой характер российской экономики. Валюты сырьевых экономик сильно волатильны, а волатильная резервная валюта – это не очень здорово. Хотя, конечно, мы можем привести в пример австралийский доллар, который является региональной резервной валютой, несмотря на то, что австралийская валюта – сырьевая. В сентябре прошлого года австралийский доллар упал сразу на 40%, но население это даже не заметило. То есть мы сдерживали, а австралийский доллар сходил вниз, а потом стал укрепляться. Таким образом, сырьевой характер экономики тоже не является непреодолимым препятствием.
И вот дальше, если мы все-таки решим, что хотим сделать рубль резервной валютой, то должны поступать ровно исходя из этой задачи.
ДВЕ НЕСОВМЕСТИМЫЕ ЗАДАЧИ
– И закрыть глаза на все сдерживающие факторы?
– Нет, не закрывать и не смягчать. И первое, что надо сделать, – подавить инфляцию. Но поддерживая заниженный курс рубля, это вряд ли возможно. Это значит, что надо смягчать колебания. И, следовательно, Центробанк все-таки должен проводить сколько-нибудь активную политику. Он не может, как бы ему ни хотелось, просто совсем отпустить рубль. Надо сглаживать колебания, но не ломая тренд и не скупая массированно валюту и эмитируя рубли, что, как известно, подхлестывает инфляцию. То есть общий ориентир – снижение инфляции и смягчение колебаний. И в этом смысле, таргетирование инфляции важно.
– Разве возможно выполнять обе задачи одновременно?
– А это как раз следующий вопрос – возможно ли? Вот так мы попадаем в интересный феномен, который хорошо описан Ксенией Юдаевой. Дело в том, что за последние 20 лет у нас было очень странное соотношение ролей Министерства финансов и Центрального банка. Обычно Минфин отвечает за экономический рост, а Центробанк – за стабильность валюты. Если посмотреть на историю посткоммунистического рубля, у нас все наоборот: Центробанк всегда отвечал за экономический рост, а Минфин – за стабильность валюты.
Если вспомнить политику Виктора Геращенко [экс-председателя ЦБ] 1992 – 1993 гг., то это – технические кредиты, стимулирование спроса, раздача денег по ставкам ниже уровня инфляции. У нас же позитивные процентные ставки появились после роспуска Верховного Совета и отсечения Центробанка от депутатского корпуса. Если посмотреть соотношение инфляции и ставок рефинансирования, то ставки вышли в плюс в октябре – ноябре 1993 года. То есть все время Центробанк, в его понимании, поддерживал производство. А бюджет экономил, урезал расходы – в общем, тормозил инфляцию. Если посмотреть дальше, то ничего не изменилось. Может, уже не такими грубыми мерами действовали. Но вот что происходит в последние восемь лет: Центробанк накапливает резервы, выпуская рубли, Минфин стерилизует эти операции, уменьшая денежную базу, формируя стабилизационный фонд. А что это, как не политика сдерживания инфляции.
И в этом смысле первое, что нам надо попытаться аккуратно сделать, это все-таки вернуть Центробанку изначальные функции, а Минфину позволить заниматься ростом, а не денежной политикой. И, может быть, когда оба ведомства займутся своим делом, люди перестанут упрекать денежные власти. А то мы каждый раз слышим: «Посмотрите, какой у нас бюджет. Непонятно, какие приоритеты, что финансируем и зачем».
– Но ведь закладываемые в бюджет и реальные суммы могут сильно расходиться.
– Да, но он пишется, не исходя из потребностей экономики, а исходя из необходимого уровня инфляции, курса рубля и пр. И на выходе получаются более высокие доходы и прочие перекосы. Такова игра последних восьми лет. Опять же инфляция раскручивается из-за активной скупки Центробанком поступающих в страну долларов.
ЗА ЧТО ПЛАТИМ?
Вот еще одна проблема. Мы компенсируем нашей денежной политикой провалы институциональных реформ и инвестиционного климата.
Поясню. В принципе, валютный курс может расти без ущерба для роста экономики тогда, когда в страну приходят иностранные инвестиции. Да, при этом возрастает спрос на национальную валюту, но такие инвестиции приносят с собой рост производительности труда, появляются новые сектора экономики, новые предприятия, и поэтому укрепление национальной валюты не приводит к снижению конкурентоспособности.
В сырьевой экономике это особенно острая проблема, поскольку местная валюта находится под двойным давлением. С одной стороны, приток заработанных денег, который укрепляет валюту, с другой – приток иностранных инвестиций, который еще больше на нее давит. И в этом смысле инвестиционный климат и качество институтов должно быть еще более высоким, чем в несырьевой экономике. Здесь необходимо привлекать больше инвестиций, поскольку при тех же проблемах есть дополнительный фактор укрепления национальной валюты. Но, как известно, за последние 10 лет, несмотря на рост экономики, качество управления у нас, напротив, падало. Очень трудно иметь хорошую денежную политику при плохих политико-правовых институтах и плохом инвестиционном климате. Ведь нужно еще более усиленно компенсировать недостатки качества роста валютным курсом.
Есть и еще один аспект проблемы. Строго говоря, у нас нет доказательств, что сдерживание номинального укрепления рубля, сопровождаемое ростом инфляции, стимулирует конкурентоспособность. У нас есть некое бытовое представление, что на коротких временных интервалах сильная национальная валюта снижает конкурентоспособность внутреннего производства. Но укрепление рубля на фоне высокой инфляции ведет к еще более сильному его реальному укреплению. А вот если предположить более сильное номинальное укрепление в условиях более низкой инфляции, то, возможно, это обернется меньшим снижением конкурентоспособности. Номинальное укрепление национальной валюты при высокой и при низкой инфляции могут совершенно по-разному отражаться на конкурентоспособности.
– Но если доказать негативное воздействие нельзя, то откуда все эти громкие заявления о неминуемом крахе отечественных производителей?
– Все зависит от того, чего вы хотите. Если цель – спасти «АвтоВАЗ» и заставить всех ездить на некачественных автомобилях, то тут все нюансы с инвестиционным климатом, номинальным и реальным укреплением рубля не очень важны. Тогда нужно решительно девальвировать рубль и сделать так, чтобы покупать иномарки было совсем невыгодно, причем это необходимо сделать сейчас, а не через пять лет, когда экономика будет более сбалансированной. Если же задача в привлечении нормальных, здоровых инвестиций и обеспечении роста новых предприятий, а не спасении «системообразующего банкрота», то, конечно, низкая инфляция и низкие процентные ставки гораздо важнее.
НИЗКИЕ СТАВКИ – ЗАЛОГ РОСТА
– Вы тоже считаете, что благодаря низким ставкам кредитование оживится? До сих пор, несмотря на заметное снижение ставки рефинансирования, заставить банки кредитовать экономику так и не получилось.
– Заставлять в принципе не нужно. Это опасно. Но когда я говорю про низкие ставки, я имею в виду не ставку ЦБ, а реальные ставки, по которым предприятия могут получить кредиты.
– Но ЦБ сейчас – важнейший источник денег.
– Да, конечно, ставка рефинансирования сейчас играет большую роль в денежной политике. Но ведь есть еще маржа. А она складывается из многих составляющих – уровня доверия в экономике, надежности заемщиков, альтернативными возможностями использования этих денег. Если вы ожидаете инфляцию, то зачем вам кредитовать, когда вы можете занять длинную валютную позицию. Плюс риск неисполнения контрактов заемщиками. И т.д., и т.п.
– Но вот мы говорили про то, что номинальное укрепление при низкой инфляции и низких ставках могут положительно влиять на экономику. Но они ведь не работают.
– А они разве низкие?
– Нет, но вроде все идет к тому, что они будут понижаться.
– Не знаю. Вот когда мы поживем с низкими, тогда будет видно. Нам тоже говорили, что можно жить и при трехзначной инфляции. В начале 90-х годов приходилось слышать такую фразу: «Неважно, какая инфляция, лишь бы цены не росли».
– Получается, что вы – сторонник нынешней политики ЦБ.
– Для меня очевидно одно: возвращаться к старой политике не стоит, но не надо искусственно препятствовать укреплению, если тенденция такова; не надо тратить резервы, если рубль находится под давлением. Но каким темпом должен укрепляться рубль, этого не знает никто. Приток денег в результате скупки валюты еще не означает, что он полностью выплескивается на рынок и разгоняет инфляцию. Эти деньги могут быть абсорбированы экономикой за счет замедления скорости обращения. Но модели, способной просчитать, какой объем способна поглотить экономика, нет. Это чисто эмпирические предположения. Поэтому сейчас невозможно сказать, какая политика правильная. Но опыт последних двадцати лет показал, что высокая инфляция – все-таки плохо.
– То есть все-таки надо сделать все, чтобы ее сдержать.
– Смотря, какой ценой. Сглаживая курс, да. Понимая, что это некий компромисс.
СНАЧАЛА МОДЕРНИЗАЦИЯ
– Вы говорите о притоке инвестиций и новых технологий, которые должны стимулировать экономический рост. Насколько я понимаю, речь идет не только о вложениях в сырьевой сектор. Семь лет назад мы как раз обсуждали с вами проблему диверсификации, но за это время так ничего и не изменилось. И через 10 лет будет то же самое.
– Не исключено. Если цены на нефть будут высоки, то так и будет.
– Если цены будут высоки и давление на рубль сильным, низкая инфляция возможна?
– Да, но при расширении импорта.
– И убьем всех наших производителей.
– Значит, выживут эффективные. А почему вы считаете, что неэффективные нам нужны? Может, мы, наконец, найдем конкурентоспособные сектора.
– Хочется в это верить. Но государство с завидным упорством поддерживает отрасли, которые давно утратили конкурентоспособность.
– Не отрасли, а предприятия. Так правильнее.
– Судостроение, авиация?
– Может быть, что все предприятия данной отрасли никуда не годятся. Но в отличие от индустриальной эпохи мы сейчас находимся в ситуации, когда любая отрасль может быть как прогрессивной, так и отсталой. Это зависит от технологий, инновационной активности. Поэтому, мне кажется, что все-таки правильнее было бы говорить о поддержке или не поддержке отдельных предприятий, а не отраслей.
– Ну да, вот и наподдерживали. И продолжают цепляться за стратегическую важность. Очевидно, что никакая диверсификация в ближайшее время нам не грозит.
– Модернизация важнее диверсификации. Диверсификация важна, когда есть отсталые отрасли и передовые. Но нам все-таки нужнее модернизация, причем всех отраслей. Она и поведет за собой диверсификацию. Модернизация нефтяной отрасли – это стимул ее диверсификации. Развитие систем более глубокой переработки. Точно так же, как нам надо стимулировать развитие конкуренции, а не ужесточать антимонопольную политику.
 Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
|
 |
RSS
4
экспорт в блог
