«ФРС должна быть наблюдателем, а не регулятором»
Бывший глава ФРС Пол Волкер о гордыне центробанков, неэффективности американского правительства и целительной силе кризисов
Гэри Стерн , глава Федерального резервного банка Миннеаполиса
Скопируйте код в ваш блог. Форма будет выглядеть вот так:
С бывшим главой ФРС США Полом Волкером беседует глава Федерального резервного банка Миннеаполиса Гэри Стерн
Реформа ФРС | Небанковский сектор | Конфликт интересов | Слишком большие, чтобы рухнуть | Роль центробанка | Денежно-кредитная политика | Япония и стоимость активов | Экономическая наука | Целебный кризис | Неэффективное правительство | Еще раз о ФРС
РЕФОРМА ФРС
Стерн: Почему бы нам не начать с предложений Минфина о реформе регулирования, которые были представлены на рассмотрение Конгресса? Как вы оцениваете эти предложения?
Волкер: Думаю, примерно на 80% они состоят из того, что в последнее время стало общей точкой зрения практически всех, кто над этим задумывался. Нужно сделать что-то с деривативами и нестандартными деривативами: разработать упорядоченный клиринговый механизм, процесс быстрой реорганизации финансовых институтов вроде того, который де-факто существует для банков у Федеральной корпорации страхования депозитов, механизм системного надзора.
Как это сделать – большой вопрос. Пока есть ключевые моменты.
Некоторые второстепенные вещи они пока опустили. Они не сказали ничего о Fannie Mae и Freddie Mac, отметив, что вернутся к этому позже. Рейтинговых агентств коснулись лишь бегло. Так что там есть не до конца проработанные вещи, но ряд важных моментов учтен.
Я не разделяю одно общепринятое мнение, которое, похоже, возникло в связи с этим, а именно предложение о том, чтобы Федеральная резервная система осуществляла непосредственный надзор за всеми «системно значимыми» институтами. Я не знаю, какие институты относятся к «системно значимым» в данном случае, но уверен, что, если они будут отобраны, люди подумают, что эти организации будут спасены [в любом случае], что они слишком велики, чтобы рухнуть. В то же время будут и такие, которые вы не отберете заранее, но, возможно, захотите спасти при определенных обстоятельствах.
Так что я думаю, что это ошибка. Я в своих выступлениях настаивал вот на чем: да, нужен всеобщий системный регулятор, но не такой, который будет регулировать и контролировать отдельные институты, а такой, который будет следить за ситуацией в целом. Следить за слабыми сторонами системы, следить, возникают ли проблемы, за различными тенденциями, за новыми токсичными активами.
Кто-то должен это отслеживать. Тогда этот кто-то сможет пойти к регулятору и сказать: «Мы обеспокоены этим. Вы должны что-нибудь сделать».
Насколько большие им дать полномочия – это вопрос. Но именно в такой роли я вижу ФРС.
Стерн: То есть, вы думаете, что ФРС должна быть…
Волкер: ФРС должна быть наблюдателем, а не обер-надзирателем или регулятором, – надеюсь, я смог четко показать различие.
В этом случае возникает вопрос о том, кто будет непосредственно осуществлять регулирование? Минфин, по сути, так и не выступил с масштабной инициативой и не предложил ничего для радикального изменения существующей ситуации.
Я думаю, в идеале, должен быть единый банковский регулятор, каким-то образом связанный с ФРС, но отделенный от повседневной надзорной деятельности центробанка.
Стерн: То есть, какой-то орган вроде Управления по контролю за денежным обращением (Office of the Comptroller of the Currency, или OCC) мог бы стать единым банковским регулятором, но имел бы какое-то отношение к ФРС?
Волкер: Да. Но я не думаю, что его стоит называть OCC, поскольку это подразумевает связь с Минфином. Это должно быть независимое агентство по надзору. И вполне можно представить, что председатель этого надзорного агентства также будет входить в совет управляющих ФРС в качестве вице-председателя по надзору, чтобы гарантировать, что ФРС не выпадет из процесса.
И еще можно было бы представить, – я всего лишь размышляю вслух, – что Совет управляющих ФРС получит право рецензировать предложения банковского надзорного агентства о регулировании, чтобы за фактическим регулированием банков следили еще несколько глаз.
НЕБАНКОВСКИЙ СЕКТОР
Волкер: Далее, я бы не стал так жестко регулировать небанковские организации. Если они станут достаточно большими, то тогда потребуется ввести требования к их капиталу и соотношению собственных и заемных средств.
Но я не думаю, что таких компаний будет много. И я бы хотел создать впечатление, насколько это возможно, что автоматического спасения этих институтов не будет.
Стерн: Мне очень нравится эта идея. Я не понимаю, почему люди так беспокоятся из-за хедж-фондов и других институтов, которые, на самом деле, не имели прямого отношения к нынешнему кризису.
Волкер: Ну, конечно, у нас есть пример с Long-Term Capital Management, который, по мнению многих, представлял огромную угрозу. Я думал, что реакция тогда была чрезмерной. Но это был именно хедж-фонд. Нынешний кризис, в каком-то смысле, начался, когда у нескольких хедж-фондов Bear Stearns возникли проблемы, и ему оказали поддержку. Из-за этого появилось много вопросов о том, что происходит.
Я не думаю, что они нуждаются в чересчур тщательном регулировании. Я не согласен с предложениями Минфина или не до конца понимаю их в той части, где речь идет о философии регулирования.
Мое ощущение – мы должны относиться к коммерческим банкам, в первую очередь, как к организациям сферы услуг: они работают с покупателями, они оказывают самые базовые услуги, необходимые стране. И, признавая значимость этих базовых функций, практически все страны гарантируют банкам какую-то защиту и поддержку.
Так было с незапамятных времен. Банки заботятся о системе платежей. Они дают пристанище ликвидным капиталам, надежные пристанища. Они выдают кредиты физлицам, домохозяйствам, компаниям, правительствам. Все это – базовые функции. Инфраструктурой этой системы тоже во многом управляют банки.
Все это – совсем базовые вещи, и, я думаю, нет причин, чтобы они не были прибыльными. На самом деле, некоторые из самых больших недавних прибылей в банковском секторе были получены именно от этих услуг.
Но я не думаю, что у банка должны быть хедж-фонды или фонды прямых инвестиций, поскольку тогда он начинает заниматься другим бизнесом. Я не хочу, чтобы руководителей банков отвлекало желание много заработать именно на таком бизнесе. Не должны они и полагаться на активную торговлю ценными бумагами за счет собственных средств банка.
Подумайте о ситуации с Goldman Sachs, о которой писали в газетах (где сообщалось о больших прибылях банка). Он получил господдержу. Он считался «слишком большим, чтобы рухнуть». И в то же время у него был огромный торговый портфель. Он зарабатывал кучу денег. В том, чтобы зарабатывать деньги, нет ничего плохого, но я не хочу, чтобы их зарабатывали, принимая на себя риски, в случае, если прибегают к поддержке налогоплательщиков.
КОНФЛИКТ ИНТЕРЕСОВ
Стерн: Так можем ли мы этого достичь – чтобы все банки стали похожи на традиционные коммерческие банки, а такие вещи, как торговля за счет собственных средств, управление хедж-фондами и тому подобное, были оставлены другим институтам? Можем ли мы вернуться к этому?
Волкер: Я думаю, что можем, но, естественно, у банков много возражений. На самом деле, я не думаю, что это действительно так сложно, как вы, возможно, считаете.
Не так много банков владеют хедж-фондами или фондами прямых инвестиций. В действительности, с проблемами сталкиваешься, когда речь заходит о торговых операциях. Тогда они говорят: «Мы не можем обслуживать клиентов; мы не можем заниматься андеррайтингом без какой-то доли торговых операций».
Я думаю, это верно, но мне кажется, есть разница между этим видом деятельности (возможно, дело в масштабе) и тем, что делают, скажем, Goldman Sachs и некоторые другие банки, в которых это стало достаточно большим направлением бизнеса.
Должен сказать, что когда я беседую с людьми из этих организаций, – людьми, которых я знаю очень хорошо и которым доверяю, – они говорят, что да, есть разница между агрессивной торговлей со своих счетов и той деятельностью, которая возникает в контексте взаимоотношений с клиентами.
Это лишь отчасти пруденциальная проблема – особенно в банках с большим инвестиционным бизнесом (а у крупных банков он, несомненно, такой). Проблема в том, что в деятельности хедж-фонда, трейдингового подразделения и управления прямых инвестиций, советующих что-то своим клиентам, возникает очевидный конфликт интересов.
Стерн: Верно, верно. Хотя подразумевается, что между ними должна быть «Китайская стена».
Волкер: Я думаю, между ними есть «Китайская стена», но не думаю, что она непроницаема.
СЛИШКОМ БОЛЬШИЕ, ЧТОБЫ РУХНУТЬ
Стерн: Чуть раньше вы коснулись одной вещи, к которой я бы хотел вернуться. Я понимаю ваше желание избежать выделения институтов, которые автоматически будут считаться «слишком большими, чтобы рухнуть». Но вопрос в том, можно ли создать конструктивную неопределенность, чтобы участникам рынка не было ясно, какие финансовые институты могут считаться слишком большими, чтобы позволить им рухнуть, – особенно в свете стресс-тестов, несомненно, выявивших 19 институтов, которые, скорее всего, войдут в любой такой список.
Волкер: Мы находимся в середине кризиса. Я не думаю, что можно разработать очень жесткие правила, проводящие различия между банками слишком большими, чтобы рухнуть, и остальными. В нынешних стрессовых условиях, это, наверное, не очень реалистично.
Но предположим, что мы возвращаемся к ситуации, когда чрезвычайные события не происходят каждый день, и случай может быть вполне изолированным, как с Long-Term Capital Management. Нужен какой-то инстинкт, чтобы разобраться, как действовать в этой конкретной ситуации. Я хочу сказать, что этот инстинкт должен подсказывать одно, если это жестко регулируемый банк, участвующий в официальной системе страхования, и совсем другое, если это не банк.
Я не считаю приемлемой ситуацию, когда инвестиционный банк имеет банковскую лицензию, но занимается при этом вещами, которыми обычно занимается именно инвестбанк.
Или возьмите General Electric и другие промышленные компании с крупными аффилированными финансовыми структурами. Должны ли мы защищать General Electric? Конечно, это никакой не банк в традиционном смысле, но у них большой финансовый бизнес. Хотите ли вы вмешаться, прямо или косвенно поддержав General Electric?
Стерн: Да, это очень сложные вопросы государственной политики. При прочих равных, было бы очень приятно не вмешиваться в дела Long-Term Capital Management, даже на периферии, но с тех пор слишком много воды утекло.
Волкер: У нас, предположим, будет системный наблюдатель, который будет выносить оценки и говорить: смотрите, некоторые из этих небанковских институтов действуют неразумно, и их нужно сдерживать с помощью требований к капиталу или к заемным средствам. Я опрашиваю людей, провожу собственный маленький тест. И я спрашиваю: «Не считая банков, настоящих банков, сколько в мире действительно системно значимых институтов?»
Стерн: Не считая настоящих банков?
Волкер: Не считая традиционных банков.
Стерн: Немного.
Волкер: Это удивительно. Может показаться, что их должно быть много, но ответ, который я получаю, это, может быть, 20, ну, 30.
Стерн: Да. Если честно, я уверен, что будет сложно назвать даже 20.
РОЛЬ ЦЕНТРОБАНКА
Стерн: Давайте еще немного поговорим о роли ФРС, особенно если в том или ином виде состоится реформа регулирования. Это в числе прочего может привлечь внимание Конгресса к закону о Федеральной резервной системе...
Волкер: Это очень сложный вопрос. Сложно поверить, что после того, что произошло, закон о Федеральной резервной системе оставят без внимания. С другой стороны, начав изучать его, понимаешь, что это очень своеобразный законодательный акт. За многие годы он оброс дополнениями, и это историческое наследие может показаться неадекватным.
С другой стороны, он стал частью американской финансовой структуры и всей системы представлений. Он касается всего, что мы чтим: независимости, опыта, преемственности. Но как только вы начинаете оглядываться назад и задаваться вопросом об очевидных аномалиях, например, о том, почему у 12 резервных банков [составляющих Федеральную резервную систему], частные директора, связи начинают распадаться.
Проблема, которая сейчас является более важной, конечно, касается ощущения, что ФРС плохо справилась с надзорной функцией. Это мнение было очень твердо высказано группой представителей частного сектора, включающей и крупные инвестиционные институты, и ветеранов Комиссии по ценным бумагам и биржам.
Я не сомневаюсь, что внимание, которое ФРС уделяла регулированию, то усиливалось, то ослабевало с течением времени, как в зависимости от интеллектуальной среды и ситуации на рынках, так и от конкретных людей.
Нам, как минимум, нужно как-то реорганизовать систему, более четко сфокусировав внимание на ответственности за регулирование. Как я говорил, сделать это достаточно просто.
Если вы хотите получить важные надзорные полномочия, назначьте вице-председателя Совета управляющих, который отвечал бы за вопросы регулирования, чтобы можно было указывать на ответственных лиц куда более точно, чем раньше. Это минимальная, но очень важная мера.
Стерн: Тогда мы знали бы, кто отвечает за успехи или неудачи. Сейчас ответственность и полномочия рассредоточены.
Волкер: Я бы обязательно это сделал. Чтобы, как я предлагаю, ФРС стала системным наблюдателем, нужно, чтобы в центробанке был кто-то, кто будет считать [надзор] своей первоочередной обязанностью.
ДЕНЕЖНО-КРЕДИТНАЯ ПОЛИТИКА
Стерн: Давайте немного изменим тему и поговорим о денежно-кредитной политике. Очевидно, что процентные ставки, во всяком случае, краткосрочные, сейчас низки настолько, насколько это возможно. И было сделано множество вещей для того, чтобы улучшить ситуацию с ликвидностью и тем самым снизить остальные процентные ставки. На словах все легко, но я не знаю, каковы дальнейшие перспективы всего этого с точки зрения эффективности и смены курса, которая, несомненно, понадобится рано или поздно.
Волкер: Я задавал вам и остальным вопрос, кажется, несколько месяцев назад, о том, почему ФРС платит процент по избыточным резервам.
Стерн: Да. Не думаю, что кто-либо дал хороший ответ.
Волкер: Не дали, ответ был «спросите Дона Кона» (вице-председателя Совета управляющих ФРС).
Стерн: Точно.
Волкер: Но за это время я был проинструктирован лучше. Сейчас я слышу объяснение, что все эти избыточные резервы были закачаны в систему, а если мы захотим ужесточить политику, можно будет сделать это мягко, повысив ставку по избыточным резервам.
Стерн: Да, установить нижнюю границу процентных ставок.
Волкер: Но сейчас все говорят о том, что в систему надо влить еще больше денег и побудить банки выдавать кредиты.
Стерн: Но ситуация на рынках, похоже, действительно улучшилась, и многие финансовые институты смогли привлечь капитал, акционерный или долговой, без государственного страхования, так что в чем-то ситуация, определенно, улучшилась.
Волкер: Я не думаю, что в этом кто-то сомневается, но, конечно, все это происходит на фоне того, что правительство продемонстрировало способность и желание прийти на помощь, когда мы попали в беду. Одна из действительно необычных вещей состоит в том, что мы всегда воспринимали субординированный долг как часть структуры капитала, которая обесценится так же, как и акции, если ситуация ухудшится. Но сейчас мы, похоже, испытываем огромное желание спасать кредиты, какими бы второстепенными они ни были, и даже определенное желание защищать акционеров.
Стерн: Но таких случаев было немного, разве нет?
Волкер: Конечно, защиты на уровне 100 центов на доллар не было, но никто не требовал, чтобы – когда правительство оказывало поддержку банкам – акционеров лишали прав собственности. Похоже, этого очень не хотели.
Стерн: Да, это верно. Вы получаете доход, но вы и принимаете на себя риски. Я согласен с этим.
Я знаю, или, по крайней мере, я думаю, что у вас есть определенное мнение о таргетировании инфляции. Сейчас этот вопрос не стоит на повестке дня, но он может вновь выйти на передний план в будущем. К тому же некоторые говорили, что таргетирование могло бы быть полезно в какие-то моменты нынешнего кризиса, поскольку помогло бы убедить участников рынка в том, что ФРС не допустит дефляции. Что Вы думаете?
Волкер: Я никогда не был за таргетирование инфляции. Оно просто не нравится мне само по себе.
Стерн: Даже если бы она была нулевой?
Волкер: Я не думаю, что нужна такая точность. Если она нулевая, это нормально. Если она немного увеличивается во время роста экономики, это тоже нормально. Если она немного снижается во время рецессии, это нормально. Возлагать всю эту нагрузку на один конкретный ценовой индекс, со всеми его концептуальными и практическими ограничениями…
Меня передергивает, когда я читаю некоторые заявления ФРС: «Комитет обеспокоен тем, что инфляция растет недостаточно быстро…» Следующее предложение гласит: «Мы все выступаем за ценовую стабильность». Я говорю: «Эй, определитесь уже». [Смеется]
Это какой-то психологический момент. Я не понимал, насколько серьезно ФРС об этом говорила когда бы то ни было, – в 2001-м, 2002-м, 2003-м, все равно когда, – об огромной угрозе дефляции. Я думал, что дефляция в то время была так же вероятна, как таяние арктических льдов. Но, похоже, что это действительно волновало людей.
Стерн: Должен с вами согласиться. Я куда меньше беспокоюсь по поводу дефляции, чем многие мои коллеги, но я так и не смог убедить их в том, что она не представляет большой угрозы.
ЯПОНИЯ И СТОИМОСТЬ АКТИВОВ
Волкер: Возможно, опасения по поводу дефляции были вызваны тем, что люди совершенно неправильно интерпретировали ситуацию в Японии.
В Японии была невероятная дефляция, и на фондовом рынке, и на рынке недвижимости, намного более сильная, чем у нас. Многие банки занимались ипотекой и получили недвижимость в качестве залога. Они действительно получили сильнейший удар. И какое-то время они не очень-то охотно выдавали кредиты, и заемщиков тоже было немного.
Я считаю это реакцией на схлопывание огромного «пузыря», который был у них на фондовом рынке и рынке недвижимости. И у меня нет ощущения, что какая-нибудь пресловутая госпожа Ватанабэ сидела и говорила: «Я не буду ничего покупать в этом году, потому что цены могут снизиться на один процент в следующем». Не думаю, что это правдоподобная история.
Но их опыт был интерпретирован здесь так, что цены в Японии не росли или немного снижались, и это было причиной ужасного состояния экономики в то время.
Я думаю, что это вопрос про курицу и яйцо: что первично. Если посмотреть достаточно внимательно, выяснится, что в начале 1990-х, когда японская экономика уже не росла или немного сокращалась, цены все еще росли. Во второй половине того десятилетия цены снижались примерно на 1% в год, но экономика стала расти.
Стерн: Верно. Возможно, реакция на ситуацию в Японии и внимание к ней были избыточными.
В связи с этим возникает другой вопрос. Как вы знаете, американские регуляторы, в целом, предпочитали смягчить последствия обвала цен на активы, нежели бороться с возникновением «пузырей» на ранних этапах.
Но в свете урона, который приносят эти обвалы, я начинаю думать, что нам стоит пересмотреть свой подход, заново оценить издержки и выгоды ограничения растущих цен, которые, по-видимому, отрываются от фундаментальных экономических показателей.
Что вы об этом думаете? Не кажется ли вам, что власти должны уделять стоимости активов больше внимания? И особенно всему, что похоже на «пузыри»?
Волкер: Я думаю, власти должны уделять этому какое-то внимание. Конечно, судить о том, с чем имеешь дело, сложно. Возможно, сделать это удовлетворительно только с помощью традиционной денежно-кредитной политики нельзя.
Но именно поэтому я дал бы ФРС какие-то полномочия по надзору за всем рынком и финансовой стабильностью в целом. Я думаю, у ФРС всегда была эта роль и ей стоит продолжать ее играть – только, может быть, более явно. Тогда у вас будет защита, благодаря как механизмам контроля, так и готовности их использовать, которой не было пять лет назад.
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА
Стерн: Вы долгое время работали непосредственно в ФРС на высоких постах, – с середины 70-х, – а до этого в Минфине. Как вам кажется, существенно ли изменилась макроэкономическая и денежно-кредитная политика за столько лет? Или мы до сих пор находимся на стадии познания, и меры, которые мы принимаем, практически не изменились?
Волкер: Интересно, что вы задаете этот вопрос, потому что недавно я говорил одному из моих друзей-экономистов, что не знаю ни одного большого вклада, который бы экономическая наука внесла в политику центробанков за последние 50 лет или около того.
Наши возможности прогнозирования до сих пор очень ограничены. По поводу старых вопросов о сравнительной роли фискальной и монетарной политики до сих пор ведутся дебаты. Рынки, несомненно, стали более сложными, и некоторые из старых подходов к денежно-кредитному контролю кажутся менее актуальными.
Последние события, конечно, продемонстрировали ограниченность нашего понимания экономики.
Появление плавающих валютных курсов, которое отчасти отражает изменения в академическом мышлении, конечно, было важным, но базовые проблемы экономической политики остаются прежними.
Сейчас мы стоим перед очень важным нерешенным вопросом. Являются ли беспрецедентные интервенции ФРС и других регуляторов на финансовых рынках предвестником будущего? Действительно ли финансовая стабильность зависит от такой государственной поддержки?
С технической точки зрения, подход центробанков к рынку все время менялся, – от количественных методов, связанных, например, с объемом банковских резервов, до большего упора на точный контроль краткосрочных межбанковских процентных ставок.
Определяя и проводя политику, вы нуждаетесь в каких-то инструментах для реализации операционных решений. Эти инструменты стали другими или эволюционировали. Но ни один из них не стал концептуальным прорывом.
Стерн: Позвольте мне еще немного углубиться в эту тему, поскольку мне случилось прочесть ряд протоколов с заседаний Комитета ФРС по операциям на открытых рынках 1970-х годов, уже после нефтяного шока, но еще до того, как вы стали председателем ФРС, так что никто из нас не был на этих заседаниях.
Волкер: На самом деле, я присутствовал на заседаниях с 1975 года в качестве президента Федерального резервного банка Нью-Йорка.
Стерн: Да, верно. Значит, это были протоколы начала 70-х. Как бы то ни было, все разговоры были об инфляции издержек и о том, что денежно-кредитная политика ничего не может с этим сделать. Такое мнение было не только в США: члены ФРС, ездившие в Европу и беседовавшие там со своими коллегами, услышали от них то же самое. С сегодняшних позиций кажется, что сейчас было бы трудно найти чиновников или экономистов, которые разделили бы эту точку зрения.
Волкер: Знаете, наиболее четко эта точка зрения была высказана [в 1978 году] в прощальной речи [моего предшественника Артура] Бернса «Страдания центробанка», которая была долгой жалобой на то, что ФРС не может справиться с инфляцией из-за политического и экономического давления. Он выступил с этой речью в МВФ примерно через два месяца после того, как я стал председателем ФРС.
Когда я выступал с прощальным докладом, то назвал его «Триумф центробанка?» Я поставил в конце вопросительный знак.
Кто-то должен писать об этом, о том, как центробанки приобрели столь большое значение в общественном сознании и в своих собственных глазах. Независимость центробанка стала одной из главных формул власти практически во всех странах. И я думаю, что с этим немного переборщили, и центробанки страдают от гордыни, как и все остальные.
Стерн: Я бы сказал, что вы сами ответственны за это, поскольку вам и вашим коллегам не просто удалось снизить инфляцию, но сделать это тогда, когда все считали, что справиться с инфляцией нельзя и с ней просто придется смириться. Так что я думаю, что ваш успех в снижении двузначной инфляции помог повысить значимость денежно-кредитной политики и центробанков.
Волкер: К вопросу о том, научились ли экономисты чему-нибудь и внесли ли они вклад в монетарную политику за последние несколько десятилетий, – глава ФРС Бернанке выступал с речью в Принстоне вскоре после того, как вступил в должность, в которой дал обзор воззрений экономистов на денежно-кредитную политику.
Он сказал, что экономисты опережали членов центробанков в понимании важных вопросов в 1920-х годах, и раньше и, конечно, во время Великой Депрессии. Но затем он добавил, что была одна область, в которой регуляторы опережали экономистов.
Это было интересное замечание. Я не знаю, сделал ли он его потому, что знал о том, что я был среди слушателей. Но он сказал, что академические экономисты должны научиться у членов центробанков тому, насколько важно поддерживать уверенность в ценовой стабильности. Я думаю, у него это вылилось в таргетирование инфляции.
ЦЕЛЕБНЫЙ КРИЗИС
Стерн: Вы упомянули, что был момент, когда доверие [общества к ФРС] было слишком большим, а ожидания в отношении монетарной политики слишком высокими. Я тоже об этом думал. Экономика пережила очень серьезный финансовый шок, одним из последствий которого стала продолжительная глубокая рецессия и высокая безработица. Вам все это знакомо. Есть мнение, что с помощью экономической политики – и денежно-кредитной, и бюджетно-налоговой – это можно быстро исправить. Я в этом сильно сомневаюсь.
Волкер: Я не думаю, что это возможно. Я сталкивался с этим в политике. Как-то я получил документ, подготовленный для экспертного совета при президенте, председателем которого я являюсь. В бумаге речь шла о рынке жилья, ипотеке и так далее. Там делался вывод о том, что «мы должны сделать что-то, чтобы поддержать рынок жилья», и поэтому рекомендовались средства стимулирования ипотеки. Но дальше говорилось: «Мы должны сделать что-то, чтобы поддержать потребление».
Тогда я задумался. Мы можем принять меры для поддержки потребления, но действительно ли мы решим базовые проблемы экономики, просто не допустив некоторого сокращения потребления?
Это не очень простой вопрос, если попытаться это кому-нибудь объяснить. Обама вынужден каждый день выступать и объяснять эти вещи, но может ли он сказать: «Что-то мне не хочется выступать за масштабное стимулирование потребления»? Не думаю, что он это скажет, хотя, возможно, должен бы был.
Стерн: Похоже, сейчас идет давление: «Вы должны принять меры, которые создадут рабочие места». Кто может с этим поспорить?
Волкер: Нет, я думаю, что сейчас мы проходим через что-то вроде целебного процесса, он очищает. Есть старое мнение о том, что время от времени рецессии необходимы для того, чтобы бороться с излишествами, образовавшимися во время предшествовавших им «бумов». Я думаю, что во время последнего бума у нас, несомненно, появилось много излишеств, и, в результате, мы получили действительно серьезную рецессию. Несомненно, хочется смягчить особо острые последствия, но я не думаю, что можно все уладить так, чтобы рецессий не было вообще.
Стерн: Да, и одна из неотъемлемых составляющих рецессии – это перераспределение ресурсов. У нас явно слишком много ресурсов было на рынке жилья и, возможно, слишком много в финансовом секторе и в автопроме, – это лишь три самые очевидные отрасли.
Волкер: Именно так. Нам нужно восстановление, которое укрепит инвестиции и конкурентоспособность, и которое устранит или уменьшит нашу зависимость от зарубежных займов. На самом деле, я не думаю, что взгляды на финансовых рынках поменялись настолько фундаментально. Я думаю, инвесторы были шокированы, но сейчас они думают: «Все устаканилось, так что давайте вернемся и заработаем кучу денег». К сожалению, я думаю, что может понадобиться два года трудностей на финансовых рынках, прежде чем произойдут фундаментальные изменения.
Стерн: Конечно, какие-то проблемы сохраняются уже почти два года, но пик кризиса, возможно, был пройден в последнем квартале прошлого года.
Волкер: Знаете, точных сроков рецессии, на самом деле, никто не знает. Кто-то сел в кабинете и решил, что рецессия началась в декабре 2007 года. Я думаю, так же логично было бы сказать, что она началась в сентябре 2008-го.
Стерн: Это так. Макроэкономические результаты до этого были вполне приличными. Я думаю, что согласился бы с этим.
НЕЭФФЕКТИВНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО
Стерн: Посвятим несколько минут госслужбе. Стало сложнее привлечь высококвалифицированных сотрудников на госслужбу на какое бы то ни было время. Вы разделяете это мнение, и, если да, то что с этим можно сделать?
Волкер: За последний год или около того, я думаю, из-за рецессии, из-за трудностей, из-за ощущения значимости государственной политики, ситуация изменилась. Не знаю, насколько это устойчивая тенденция, но в таких местах, как, к примеру, Школа государственного управления имени Кеннеди при Гарвардском университете существенно выросло число заявок на обучение.
Но по существу я с вами согласен. Отношение к госслужбе совершенно не такое, как было когда-то. Но вот что я вам скажу: мы можем собраться в своем старческом кругу и стенать по поводу этого, но я думаю, что административные процессы и управленческая эффективность федерального правительства ужасны!
Конгресс все больше и больше заботится о частных интересах. Похоже, они совершенно не беспокоятся по поводу административной эффективности и всегда готовы испортить любые новые программы из-за тех или иных политических предпочтений.
Мы сидим здесь в июле, полгода спустя после инаугурации президента. За исключением самого министра, в американском Минфине до сих пор нет таких чиновников, о которых вы бы думали как о реальных действующих лицах. Была пара кандидатов, которых, мне кажется, еще не утвердили. Возможно, назначили помощника министра или двух.
Мы переживаем самый сложный период финансовой реорганизации, а ведомство до сих пор не укомплектовано. И, я думаю, это показательно. Приходится полагаться на случайных людей, а кто они – никто не знает. И такая ситуация не только в Минфине.
Стерн: Да, и у нас без малого вечность есть две вакансии в Совете управляющих.
Волкер: С ума сойти! У вас это не так важно, но в Минфине ниже уровня министра почти чиновничий вакуум. Так много проблем нужно решить; я имею в виду, что так управлять правительством нельзя.
Но ситуация такова: долгие годы не было президента, который бы интересовался этими вопросами. Последним, я думаю, был Клинтон с Элом Гором и его программой «обновления правительства».
Стерн: Можно ли как-то это исправить? Должен признаться, что у меня нет никаких идей.
Волкер: Я присутствовал на заседании двух больших комиссий, сделавших хорошие доклады, которые я могу вам дать, но они не произвели революцию.
В каждом докладе говорится, что есть проблема, и никто ничего с этим не делает. Я сдался, я больше не собираюсь возглавлять никакие комиссии по госслужбе, даже когда оправлюсь от своей простуды.
ЕЩЕ РАЗ О ФРС
Сейчас мы все сфокусированы на кризисной ситуации. Сложнее разобраться, когда все делают легкие деньги и при этом сильно рискуют. Можно ли что-то с этим сделать вовремя?
Волкер: Именно тут и начинается настоящая работа! Это очень сложная задача монетарной политики – закончить праздник до того, как все выйдет из-под контроля. А потом вы увидите колонку Кругмана: «Что же ФРС делает, зачем ужесточает политику?! Безработица до сих пор на уровне 9%!»
Стерн:Ужесточает? Что это мы ужесточили? [Смеется]
Волкер: Я говорю о том, когда вы начнете...
Стерн: О да, этот день приближается. [Смеется]. Это видно по всем этим требованиям дать вторую порцию бюджетно-налоговых стимулов. А вы лучше, чем кто-либо другой, знаете – когда начинаешь ужесточать политику, появляется множество возражений: «Это преждевременно, все еще так хрупко» и так далее и тому подобное.
Не знаю, согласитесь вы со мной или нет, – но именно такой образ мыслей в сочетании с опасениями по поводу дефляции отчасти привел к возникновению «пузыря» на рынке жилья.
Волкер: Совершенно верно! А мы можем наблюдать со стороны и ворчать: «Мы бы сделали все правильно, но эти новые парни…»
Стерн: [Смеется] Конечно! И посмотрим, поверит ли нам кто-нибудь.
Оригинал статьи
 Следите за обновлениями Slon.ru в вашей социальной сети:
ВКонтакте или
Facebook.
|
 |
RSS
1
экспорт в блог
