Непереводимая прямота слов

В газетах врать не будут, поэтому если в газете New York Times написано, что американский журнал для мужчин GQ напечатал статью о том, как Путин взорвал в Москве пару домов, чтобы стать президентом, а русский журнал для мужчин GQ отказался ее напечатать, потому что в России свирепствует политическая цензура, русские мужчины слабее и трусливее американских и боятся бросить вызов режиму, значит, так оно и есть. А главные трусы и слабаки – редактор русского GQ и менеджмент издательского дома Conde Nast. В результате, журналисты посвящают расследования вопросу, кто отдал трусливый приказ, а блоггеры проводят кампанию по переводу запрещенной статьи, чтобы довести ее текст до русского читателя.

Разумеется, в российском глянце свирепствует политическая цензура. Будь на его месте западный, мы бы давно знали, куда Медведев исчез, став официальным преемником, и почему он вернулся моложе прежнего. Куда девались его щеки и круги под глазами, как у медвежонка-панды? Что у него за диета? Кто диетолог, косметолог и личный ухогорлонос? Это знание нам недоступно. Другое дело – политика.

Русский Esquire опубликовал знаменитый январский номер 2008 г. (после выборов в Думу и перед выборами Медведева), где знаменитости держали плакаты с литературными цитатами, общий смысл которых можно было резюмировать фразой: «Путин – чудак». Но плакаты про чудака Путина в Русском Esquire были в руках у обаятельного Парфенова и прекрасной Свибловой, которая зябко куталась и держала в тонких пальцах картонку «Власть отвратительна, как руки брадобрея». Под них рекламодатель отдаст все, даже если на плакатах у них будет матерное. С матерным отдаст даже больше. Статья же о взрывах домов Путиным, кто не читал, – подробный пересказ биографии и версии экс-фсбешника Трепашкина, который, по нашим меркам, – герой, скорее, для газеты «Аргументы и факты», чем для «Эсквайра». Какие уж тут господа. «Что касается нашего перемещения из квартиры Трепашкина на улицу, то даже это было хорошим свидетельством его упрямства: его жена вернулась раньше, чем мы думали, и, узнав, что ее муж разговаривает с западным журналистом, была так разгневана, что немедленно выгнала нас на улицу», – пишет GQ, и добавляет: «Во время нашей первой встречи Трепашкин дал мне копию своего резюме, которое состояло из шестнадцати страниц, и первое, что ударило мне в глаза, было то, как он выделил свои многочисленные награды и похвалы за все годы службы государству». Человек, который дает журналисту свое резюме в 16 страниц с наградами, – это герой газеты «Совершенно секретно», а не «Ежеквартальника для господ». Одно дело – Артемий Троицкий с едкой цитатой из классики, другое дело – Трепашкин с резюме. Тут не разместишь рекламу часов «Вашерон Константин». Налицо смешение жанров. Нехорошо ходить страдающему Аяксу с аристофановским фаллосом до колен.

Еще меньше для «Константина» подходят фотографии дымящихся руин и фрагментов человеческих тел. Свобода, как известно, приходит нагая, бросая на сердце цветы, а вовсе не рекламные контракты. Полос рекламы в задиристых The New Times и в «Новой газете» не хватит на детскую считалку. Новые времена, новые нравы. И заграница, как всегда, бессильна. Их публицисты возмущены отсутствием свободы слова в России и тем, что западные лидеры недостаточно бранят за это русских лидеров. Но западные публицисты не бранят свои компании за то, что те не размещают рекламу в оппозиционных изданиях, свободных от всех и всяческих масок. А потребуй они такого, получилось бы, что ради свободы в чужой России они урезают свободу собственного бизнеса распоряжаться своими деньгами. Во-первых, получается противоречие, а во-вторых, могут и послать.

ДАЖЕ БРЮКИ УБЕЖАЛИ ОТ ТЕБЯ

А как распоряжается бизнес – понятно. Однажды мы напечатали в журнале cover-story про Китай (это не рассказ о китайских коврах, а статья, вынесенная на обложку). Визит в редакцию директора по рекламе был скор и беспощаден, как татарский набег на Русь: нам сообщили, что рекламодатель мечет отравленные стрелы, ибо «его рекламу поставили рядом с мертвым телом». Мертвым телом оказалась фотография свиной головы на прилавке в окружении живых задумчивых китайцев: в story среди прочего рассказывали, что свининка в Китае дорожает. Рекламой же, которую ни за что нельзя было совмещать с мертвечиной, были не босоножки «Гуччи», детское питание или успокоительное для беременных, а «Лучшие игры Electronic Аrts по доступной цене». В лучших из игр по доступной цене («Brutal legend», «Counterstrike») проливаются реки крови, «Battlefield», как и положено полю боя, под конец усыпано мертвыми телами, а в Dead Space Extraction (что, судя по описанию игры, можно перевести как «Добыча полезных ископаемых из мира мертвецов»), мертвые тела еще и ходят. Наша же картинка же была немногим страшнее вида мясного отдела в супермаркете, который посетил Владимир Путин. Но все равно свиная голова не дала покоя ногам рекламодателя. А тут дымящиеся руины, кровь и Путин. И зачем рекламодателю мужской журнал GQ с такими картинками, когда главные редакторы журналов без таких картинок с вечера в очереди к рекламодателю отмечаются, особенно в кризис? Напечатаешь руины или свиную голову – и вот уже одеяло убежало, улетела простыня от «Ив Делорм», утюги Вosсh за сапогами Prada, кочерга для домашнего камина за кушаком от D&G, всё несется кувырком. И сбежали от грязнули и чулки, и башмаки престижных марок. И вот уже остается журнал без фотографий брюк «Бриони» и красивой курточки Zegna, и его уже можно закрывать.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ

Конечно, хороший главный редактор за отличный текст сойдется в неравной схватке и со штанами «Бриони», и с тужуркой «Дзенья». Но журналистам из New York Times даже не пришло в голову, что статья в американском GQ просто не стоила таких потерь. «Прошло двенадцать лет с тех пор, как я был в русской столице. Повсюду виднелись новые здания из стекла и стали, горизонт пестрел строительными кранами, и даже в четыре часа ночи шумные казино вокруг Пушкинской площади работали вовсю, а Тверская была забита джипами и BMW новейших моделей». За это меткое описание Москвы GQ c Esquire должны были подраться, а Men's Health – стонать в сторонке, потому что ему все равно не достанется. «Благодаря своей улыбке Трепашкин немедленно располагал собеседника, хотя я мог себе представить, как в дни его работы в KGB у сидящих с другой стороны стола для допросов из-за этой улыбки стыла кровь». И земля остыла, но я moroz-off nie боюсь. Это так по-русски? «Обвиняя во взрывах домов террористов из Чечни, новый премьер-министр России Владимир Путин приказал вторгнуться в мятежную республику, используя тактику «выжженной земли». Благодаря успеху этого вторжения неизвестный до того Путин стал национальным героем, быстро захватив полную власть в российском государстве». Вероятно, Путину не хотелось бы увидеть эту сентенцию в журнале для мужчин с покупательной способностью выше средней. Вопрос, хотелось бы ее увидеть главному редактору, даже если бы Путину было все равно. Автору статьи Скотту Андерсену кажется, что его фраза пряма и благородна, как шпага, но в ней есть что-то от прямоты шпалы. А шпала – не для джентльмена.

Независимо от правдивости или ложности самого утверждения, что-то подсказывает русскому уху, что так писать нельзя. Всякий, кто работал в русском издании западного журнала, знает, как много там на наш вкус плохих статей, – гораздо больше, чем думают издатели их оригинальных версий. Я работал редактором международного отдела «Русского Newsweek», и из номера в номер выяснялось, что перевести абсолютно нечего, что все это совершенно невозможно печатать по-русски. И вовсе не потому, что назавтра в редакцию придет KGB, прокуратура и ГАИ.

Кое-что объясняется трудностями перевода, но не все. Рецензенты и редакторы из американского Newsweek обижались, что мы не перепечатываем их блестящие и глубокие статьи об американской политике. «В тот вечер в кабинете у секретаря помощника вице-президента собрались только свои парни. «Слушай, – сказал Джон (он работал советником еще при Конди), у этого парня все получится, если его не прижмут из GOP». Переводить все это было решительно невозможно. К тому же наш читатель совершенно не обязан отличать по мимолетному упоминанию одного своего парня от другого, как американец не обязан отличать Суркова от Фрадкова: мы их и сами не очень различаем. От русского же GQ потребовали и вовсе невозможного: обратный перевод американского текста о России. Такую вероятность мы у себя даже не рассматривали. Дело не только в выпрямлении наших реалий: «на рассвете я отправился в рабочий район на юге Москвы». Ну, рабочий, так рабочий, все мы тут не с процентов на вклады живем.

Нас разделяют не только трудности перевода, но и культура «прямого высказывания», которая есть там, а тут ее нет. Их читатель твердо уверен, что живет в свободном обществе, где газеты врать не будут. Поэтому западный журналист может позволить себе выразиться напрямик. Назидательно и патетически, дидактически и страстно. Его голос возвышается и звенит. «Хотя премьер-министр Чемберлен и французский премьер Даладье и ошибались в своих действиях, Лондон и Париж руководствовались интересами мира. Москва же стремилась к территориальному захвату и расширению советской территории». Это из статьи «Путин историк» в последнем американском Forbes. Ждем скандала с запретом смелой публикации в русской версии.

Мы, напротив, живем в стране, где всем известно, что газеты могут врать. Например, советская журналистика врала, и при том как раз состояла из прямых высказываний звонким голосом. «Прогрессивная Америка требует освобождения Анжелы Дэвис». Неважно, что тогда Дэвис, а сейчас Трепашкина. На саму эту интонацию у приличного российского читателя аллергия. GQ исходит из того, что его читатель приличен, вызывать у него аллергию не входит в планы редакции.

Наш журналист в разговоре с приличной публикой старается избегать «прямого высказывания». Он общается с читателем иронично и отстраненно, как бы отчасти разделяя с ним скептическое отношение к печатному тексту, и так завоевывая его доверие. Ну, в самом деле, «Темное восхождение к власти», что это за заголовок? Это из «Правды» или из «Гудка»?

То ли дело наши какие-нибудь «Задарма Родины», или «Покой Митволя». Захотят – не переведут. Правда, пока умный журналист боится оскорбить вкус джентльмена, звонкий голос «Пионерской зорьки» звучит из включенного в соседней квартире телевизора. Но это уже другая тема.

Поди пойми, что тут лучше. У западного человека нет культуры недоверия печатному слову, он беззащитен перед прямыми высказываниями, всему верит, бедолага. А у нас журналист не может позволить себе на клетку со слоном повесить табличку «слон», потому что не поверят, и вообще, так не принято. «У меня с советской властью эстетические разногласия», – говорил Синявский. Советская власть грохнулась и похоронила под собой прямой журналистский текст. Теперь в разговоре с джентльменами (а так же леди) прямо назвать вещи своими именами у нас не круто по эстетическим соображениям. А потому американской статье не место в нашем русском GQ. Я скажу тебе с последней прямотой, все лишь бредни, шери-бренди, ангел мой.